18: Марс

Десятью годами ранее…

Я просыпаюсь, когда мне зажимают рот. Холодный пот проступает на теле, в памяти вспыхивают все способы освобождения из захватов.

— Тихо, это я, — звучит над ухом, и я с трудом узнаю папу: столько в его голосе напряжения и непривычного страха. — Марс, слушай меня внимательно и запоминай. Ни в коем случае не выходи из комнаты. Никому не рассказывай тайну нашей семьи. Ты должен выжить любой ценой и исполнить свой долг перед нашим родом и землями Бергхольда.

Холодные сухие губы касаются лба.

— Я люблю тебя, сынок, — нет привычной строгости, голос папы нежен, как никогда, и дрожит. — Помни, что я тебе сказал. И… Прощай!

Я ощущаю его движение во тьме, но не успеваю ничего сделать. Цепенею от неожиданного, какого-то звериного страха.

Щёлкает замок двери.

— Папа! — шепчу я.

Нет ответа. Я лежу в темноте, совершенно растерянный. Я всегда слушаюсь папу, он всегда знает, что делать, но предчувствие страшного сковывает сердце льдом, сегодня всё не так. Я не могу лежать и ждать. Напряжение и ужас выталкивают меня из постели. Я бегу к двери, рывком открываю её и выглядываю в коридор.

Сумрак окутывает родовое поместье, в парке не горят фонари, только свет звёзд проникает в высокие окна и мягко стелется по паркету. И сколько я ни всматриваюсь, не вижу на посту привычной охраны.

Такое случается только когда к папе приходят особые гости, с которыми он встречается во втором рабочем кабинете. Туда можно попасть через тайный ход из спальни или официального рабочего кабинета.

Босые пятки несколько раз хлопают по полу, и я замедляюсь, переходя на крадущийся бег. Папина спальня не заперта и пуста, как только камин чуть сдвигается, я протискиваюсь в щель, ныряю в тайный ход.

Через стопы холод пробирается к выскакивающему из груди сердцу. Я крадусь сквозь глухую тьму, и это самый смелый поступок в моей жизни. От собственной смелости хочется кричать, но я только сглатываю вязкую слюну и осторожно протягиваю руку чуть в сторону. Пальцы натыкаются на угол — значит, подсчёт шагов и поворотов, которым обучал папа, сработал, и даже во тьме я правильно иду по лабиринту тайных ходов. В очередной раз меня накрывает тёплой волной восхищения: папа самый умный, самый сильный и благородный дракон.

Усилители звука доносят лёгкий шум. Голос. Дрожащий. Он идёт из слухового окна.

— …умоляю, умоляю, ваше императорское величество, мой сын ничего не знает.

Ещё несколько шагов, и я встаю коленями на скамейку. Бесшумно сдвигаю маскировочную пластину и прижимаюсь к глазку.

Золотистая чешуя блестит в холодном свете магических кристаллов, переливается, словно перетекает по тёмно-синему. Сапфировые глаза, кажется, смотрят прямо на меня. Сапфировые глаза морского дракона, что скользит по вышитым на шёлке волнам с белыми бурунами. Владелец одеяния с великолепной, словно живой, вышивкой стоит спиной к тайному ходу. Руки сцеплены сзади, широкими рукавами прикрыв хвост вышитого дракона, и голос с рокочущими нотами возвещает:

— Этот император не может оставить в живых сына предателя, Абелард Берг.

Я вздрагиваю, услышав имя папы, и вжимаюсь в смотровое отверстие, силясь его увидеть. Папа, где же ты?

— Он всего лишь ребёнок, — бледная рука сжимает шёлк императорского одеяния с жемчужными барашками волн. — Он только на два года старше вашего сына Лонгвея! Умоляю, ваше императорское величество, я клянусь, что ему ничего не известно о моём предательстве, Марс — просто невинное дитя!

Я не дышу. Мой гордый и сильный отец не мог просить так униженно и жалко! «Нет, это не папа!» — и всё же я жадно смотрю на сжавшую подол руку, надеясь увидеть её обладателя и убедиться в своей правоте. Проситель лежит на полу.

Вышитый дракон сверкает чешуёй, хозяин великолепного одеяния отступает в сторону, и чужая рука бессильно соскальзывает с подола, а взгляду открывается распластанный на полу белокурый проситель. По бледному лицу текут струи крови и слёзы. Одна рука изогнута под неестественным углом. С ногами тоже что-то не в порядке.

Сердце заходится от боли: это папа! Он!

— Умоляю, — папа утыкается лбом в пол. — Умоляю! Пощадите!

Полукругом за ним стоят фигуры в чёрной броне, словно пятна тьмы на фоне мраморных панелей стен. Усилители звука наполняют тайный ход глухим стуком — это папа бьётся лбом об пол, показывая искренность своих слов. Но его императорское величество не поворачивается. И только когда папа обессиленно опускает голову и начинает рыдать, император вздыхает:

— Абелард Берг, у моря свои законы, ты не можешь просить его, не отдавая чего-то взамен.

Становится так тихо, что я слышу только стук своего сердца. Настолько громкий, что, кажется, его должны были слышать все. Инстинкт кричит: беги, пока тебя не нашли! Но я не могу оторвать взгляда от дрожащих папиных плеч. Сейчас они кажутся узкими и костлявыми.

— У меня нет ничего, что и так не принадлежало бы вам, ваше императорское величество… — хрипит папа.

Наступает удушающее молчание. В груди жжёт, пальцы дрожат. Я неотрывно смотрю на распластанного на полу папу и мысленно повторяю: «Вставай… встань… ты же можешь… ты сильный… папа…»

Бам — папа снова ударяется лбом об пол и мертвенным тоном спрашивает:

— Вы хотите, чтобы я предал своих союзников?

— Предать их? — император полуоборачивается, блестят заострившиеся когти его сомкнутых за спиной рук. — А этого императора предавать можно? После того, как ты клялся этому императору в верности!

— Простите мою ошибку, — почти шепчет папа, — я… во мне взыграла гордыня и жажда власти, поэтому я предал вас, хотя должен был служить… Простите, простите этого жалкого предателя, ваше императорское величество, я ошибся, я не достоин даже вашего гнева…

Каждое слово он выдавливает с огромным трудом. И в такт его словам по моим щекам стекают слёзы: сколько раз папа рассказывал мне о великой миссии Бергов, о том, что мы должны втереться в доверие узурпатору и, как представится возможность, вернуть свободу своим исконным землям. Наш гордый и сильный род должен спасти родину предков от завоевателей, Берги — воины справедливости, последняя надежда нашего народа на освобождение, и теперь мой сильный, гордый и мужественный папа в слезах причитает:

— Моё предательство — проявление глупости, величайшая ошибка. Но мой сын… не виноват. Он всего лишь невинное дитя. Ничего не рассказывайте ему обо мне, и он будет верен вам и наследному принцу. Умоляю, пощадите моего сына, и я расскажу всё, что знаю, назову всех, кто замешан в бунте. Только оставьте Марсу жизнь. Вы всемогущи, вы можете позволить себе эту милость!

Слёзы капают на мои руки, мочат сорочку.

Император не двигается. Папа ползёт к нему. С хрипом и сопением работает локтем, таща искалеченное тело по паркету. Тёмные фигуры дёргаются, но тут же отступают обратно, вставая полукругом.

Лоб папы касается шёлкового подола с вышивкой.

Ну же, убей императора!

Я верю, я надеюсь, что папа сейчас соберётся и ударит узурпатора изо всех сил, убьёт, пока тот наслаждается триумфом.

— Ну же, папа, — беззвучно шепчут солёные от слёз губы.

Уцелевшей рукой папа приподнимает подол императорского одеяния, склоняется к загнутому вверх носику туфли.

Ну же, убей его!

— Умоляю, я всё расскажу, только оставьте Марса в живых, — папины губы тянутся к вышитой золотыми бусинами туфле…

Боль осознания происходящего пронзает грудь, я отшатываюсь. Кубарем скатываюсь со скамейки.

«Нет, нет, этого не может быть! Папа не стал бы этого делать!» — я отползаю. Образ целующего чужую туфлю отца горит в памяти, рвёт сердце. Я не хочу этого видеть, слышать, знать. Ужас гонит меня прочь.

«Нет-нет-нет!» — стучит в висках, руки ударяются о невидимые во тьме стены, цепляются за повороты. Бесконечный бег заканчивается под одеялом. Я заворачиваюсь в него, вжимаюсь в постель — только бы всё это оказалось простым ночным кошмаром. Меня трясёт, зубы стучат.

«Просыпайся, просыпайся немедленно!» — я уговариваю себя, я надеюсь, что мне всё приснилось. Папа не мог быть таким. Он самый сильный, смелый, он не стал бы предавать своих. Мой папа не может быть предателем, не может предать миссию Бергов, смысл нашей жизни! Мы, Берги, живём для того, чтобы уничтожить узурпатора и освободить Бергхольд! — я восхищался нашей миссией с тех пор, как папа после похорон мамы открыл мне правду. Я преклонялся перед этой великой целью.

Папа не может умереть раньше, чем сделает это, не может возложить эту миссию на меня, без него я не справлюсь! Я не представляю себя на его месте, я ещё слишком мало знаю.

«Пусть это будет сном, пусть это будет кошмарным сном», — молюсь я, и холодный пот стекает по лицу, а между лопаток сорочка влажно прилипает. И мне кажется, что там, над одеялом, ко мне тянутся когтистые лапы. Я жду, что они сорвут с меня тонкий покров и случится что-то страшное. Жду. Зубы скрипят, мышцы сводит от напряжения, а сердце бьётся так сильно, что, кажется, проломит рёбра. Никогда ещё мне не было так страшно.

Я жду, но никто не срывает с меня одеяло.

Никто не приходит.

И страх начинает отступать.

Я слишком долго и напряжённо жду. Усталость прокрадывается в напряжённые мышцы, сердце утомилось стучать так безумно страшно, сжатая челюсть расслабляется. Я хочу верить, что с папой всё в порядке. Я слишком хочу в это верить. И сонное оцепенение постепенно накатывает на меня в темноте и тишине под одеялом…

…сонное оцепенение охватывает меня всего, и в какой-то момент я проваливаюсь вниз. А потом моргаю от тихого звука, и перед глазами на постели золотится солнечный свет. Я уже не так плотно закутан в кокон, половина головы торчит над ним.

Запахи, тишина, пастельно-зелёный шёлк обоев. Всё такое привычное, и сердце взвивается от охватившей меня надежды: мне просто приснился кошмар, папа жив и, как обычно, в кабинете изучает утреннюю прессу и доклады…

Губы дёргаются в робкой улыбке, я резко сажусь, и в ярком свете на фоне гобелена с захлестнувшим горы морем мне мерещится фигура. Я моргаю, и тело начинает леденеть.

У стены с гобеленом стоит Он. Чёрные с изумрудно-синим отливом волосы удерживает жемчужно-коралловая диадема с платиновой шпилькой. Чуть раскосые глаза цвета моря, тонкие, свисающие до узоров на воротнике парчового халата усы. Рябь вышитых на одеянии волн гордо рассекает длинным золотым телом морской дракон.

Император стоит, сцепив руки за спиной. Его блестящие глаза напоминают драгоценные камни на вышивке драконьей морды, волосы неестественно ярко блестят. Он разглядывает меня, а я… я вцепляюсь в край одеяла, и это единственное, на что способно парализованное ужасом тело. Я ощущаю, как от лица отливает кровь, оставляя после себя только холод.

Ночью… это не было просто кошмаром.

Дрожь зарождается в заледеневшем сердце и течёт по нервам. Горло напрягается, я ощущаю, как к губам подкатывает крик ужаса и боли. Нестерпимо болит внутри.

«Ты должен выжить любой ценой и исполнить свой долг перед родом и землями Бергхольда», — вспыхивает в памяти папин наказ. Последнее напутствие. Нижняя губа дрожит, я ещё не полностью управляю телом, и, склоняя голову, практически врезаюсь лбом себе в колени. Растрёпанные светлые волосы накрывают лицо, отгораживая от страшного взгляда будто неживых императорских глаз.

— Этот презренный слуга приветствует его императорское величество, — сипло выдавливаю заученную фразу.

Бам-бам-бам — бешено стучит в ушах. Глаза жжёт.

— Этой ночью на столичную резиденцию этого императора напали заговорщики. Твой отец погиб, — рокочущие нотки в голосе императора сотрясают каждый мой нерв. — В благодарность за его самоотверженность ты будешь жить в Золотом городе.

Горло пересыхает, сжато спазмом, руки до боли стискивали край одеяла, и только инстинкт самосохранения помогает разомкнуть губы и прошептать:

— Этот… этот презренный слуга благодарен за милость.

Император издаёт какой-то неопределённый звук — то ли вздыхает, то ли цокает языком, — и следующий его приказ звучит почти мягко:

— Собирайся, ты поедешь с нами.

Я смотрю на него сквозь пряди светлых волос. Император протягивает руку. И рука превращается в лапу дракона. Огромная, она тянется ко мне, сверкая смертоносными когтями… я резко дёргаюсь, силясь оттолкнуться.

И полетел назад. Бам! Зубы клацнули, затылок взорвался болью, аж глаза защипало. Дыхание спёрло. И сердце заколотилось, как сумасшедшее.

Но разум уже сообразил, что я задремал за столом и во сне оттолкнулся, после чего грохнулся назад вместе со стулом. Прекрасно, просто прекрасно!

— Марс, ты там в порядке? — из-за стенки соседнего дортуара спросил Лонгвей.

Его голос всё больше походил на голос его отца-императора, и при его звуках по моей спине побежали мурашки, а внутри всё стало скручиваться от бессильной злости.

— Да, всё отлично, просто великолепно! — я накрыл глаза сгибом локтя.

Сон. И такой подробный, кроме последнего момента. Я давно не вспоминал ту ночь. Лапой император меня не хватал, просто ушёл из комнаты, но я ощущал себя пойманным. Чувствовал себя добычей. Наверное, поэтому возник такой образ.

И не удивительно, что воспоминание добралось до меня именно сегодня. Скорее странно, что я всю декаду с получения записки не мучался этим кошмаром. Впрочем, я и без кошмаров почти не спал, ожидая назначенную встречу, проснулся на рассвете и приготовился к выходу, а потом как-то незаметно задремал, пока ждал: мне нужно выйти вместе с остальными студентами, чтобы не вызывать у инспекторов порядка и стоящих за ними цензоров лишних подозрений.

В записке, оставленной после дуэли, мне сообщили, что прошлая назначенная возле кладбища встреча сорвалась из-за тайной стражи, поэтому во время клубного поиска Артефакта мне нужно избавиться от сопровождения и посетить несколько заданных мест, в одном из которых и состоится встреча с теми, кто собирается поведать мне правду об отце.

Стена между дортуарами дрогнула от толчка, я чуть спустил руку и увидел вцепившиеся в верхушку стены пальцы, а следом показалась взлохмаченная голова Лонгвея. Помятый со сна, он задумчиво оглядел меня, распластанного на полу перед столом, и неопределённо хмыкнул.

После чего рыбкой нырнул в узкую щель между верхом стены и потолком и плюхнулся на мою заправленную кровать. Он разглядывал меня, а я, подложив ладони под ноющий затылок, — серый из-за сумрака потолок.

Пора было идти, чтобы ускользнуть от общего внимания во время завтрака, но я медлил.

Мой отец должен был стать карающим клинком армии освобождения, а вместо этого предал своих соратников. Так что мне могли не только напомнить о великой миссии Бергов.

Меня могли убить за предательство отца.

— Ты ненавидишь империю? — прошептал Лонгвей.

Всем сердцем!

— Нет.

Я покосился на него, но выражения лица в полумраке не разглядел. Лонгвей подтянул сорочку, оголяя колени, и скрестил ноги.

— Почему ты спрашиваешь? — так же шёпотом продолжил я.

Наш разговор точно не для посторонних ушей, а в этих дортуарах ни о каком уединении речи не шло.

— Я чувствую неприязнь к нам, имперцам.

Есть за что!

— Тебе кажется.

— Нет! — Лонгвей помотал лохматой головой. — Нам подчиняются, стараются не связываться, но эта неприязнь… она просачивается через любезность. Я вижу её даже у тех, кто прислуживает высшей имперской аристократии. И мне не раз говорили, что то, что я имперец, ещё не даёт мне права зазнаваться, быть самым умным и прочее.

— А разве даёт?

— Конечно, нет! — всплеснул руками Лонгвей. — Но я не понимаю, почему отношение настолько неприязненное. Поэтому и спрашиваю у тебя. Ты ненавидишь империю? Ведь если бы не завоевание, ты сам был бы принцем, а твой отец не герцогом, а королём. Ты не сожалеешь о потерянной власти?

Я сожалею о потерянном отце.

— Я не люблю власть. Ты же знаешь. Да и бывших королевских родов осталось не так много, чтобы они повлияли на мнение стольких студентов…

Пусть я не мог точно видеть выражение лица Лонгвея, но вся его поза выражала напряжённое ожидание. Как будто ему действительно было важно знать ответ.

— Полагаю, — я поколебался и всё же намекнул, — многим не нравится столь пристальный контроль полиции.

— Но это защищает всех от повторения бунта. Это необходимо для всеобщей безопасности! — убеждённо заверил Лонгвей. — Разве они этого не понимают?.. Ты это понимаешь?

Его голос дрогнул. Возможно, он вспомнил о матери-императрице, убитой во время этого мятежа.

— Понимаю, — ответил я.

Не будь этих жёстких мер, бывшие королевства продолжали бы борьбу за свободу. Мы бы не сдались, загнали бы императора в безопасность его Золотого города под защиту небесного мандата. Продолжали бы выгрызать своё право жить так, как хотим мы, а не по указке имперцев.

— Мы принесли порядок и мир на эти земли, почему в ответ получаем ненависть? — Лонгвей подался вперёд. — Что мы делаем не так?

Шёпот Лонгвея звучал почти жалобно. Просительно. Я должен был ненавидеть его как сына убийцы своего отца, но за столько лет притёрся, привык, и теперь в сердце поселилась неуместная жалость:

— Может быть потому, что этот порядок не очень подходит? Не все хотят быть частью большой империи, для некоторых привлекательнее быть частью маленького, но гордого королевства со своей историей и традициями. Мы все разные, и то, что одному благо, другому может показаться непосильным ярмом.

— Но мы привнесли в империю лучшее из нашей истории. Более эффективные формы управления. Единообразие законов, денег и образования. Житель империи может переехать в любую её часть и не ощутить проблем адаптации, а мошенники не могут сбежать за ближайшую границу и оттуда наблюдать за бессильным отчаянием обманутых. Это же хорошо!

Прикрыв глаза, я тяжело вздохнул и пояснил:

— Зачем переезжать в другую часть империи, если кроме природы вокруг, ничего не изменится? Разнообразие интересно само по себе. И оно помогает ощутить свою индивидуальность. Общность с соотечественниками. Но империя продвигает вашу общность, вашу культуру. Да, впитывает знания королевств, многое оставляет, но главным становится ваш взгляд на мир. А вы — меньшая часть империи теперь. И хотите, чтобы все жили, как привыкли вы, постепенно внедряя в жизнь всё больше своих правил. Тебе же не нравились навязанные придворным этикетом правила — так же некоторым не нравятся правила империи, только и всего. Объединение многое упорядочило, но лишило авантюрных возможностей заработать. Это может быть хорошо для простого народа, но плохо для драконов активных, хватких. Их энергия не может выплеснуться в это русло и находит другие более неприятные для порядка выходы. Жизнь не так однозначна, как может показаться из-за стен Золотого города.

Я поднялся. Немного злой на себя за излишнюю откровенность, на Лонгвея за то, что развязал мне язык. Поставил на место стул. Оправил пиджак из светлой ткани и притянул с другого края стола шпагу с поясом. Лонгвей молчал. Бунтарский дух во мне требовал продолжения. Хотелось, чтобы Лонгвей повторил вопрос про моё отношение к империи, хотелось честно признаться, что я её ненавижу.

Но вопросов, пока застёгивал пояс с оружием, я так и не дождался. Перед выходом буркнул:

— Не забудь покрутиться перед дежурными из клуба Поиска, иначе не зачтут занятие, и появятся проблемы с администрацией. Ты же не хочешь привлекать к себе внимание.

Закрыв за собой дверь, я глубоко вздохнул и оглядел слабо освещённый коридор со множеством дверей. Сон-воспоминание выбил меня из колеи, как и несвоевременное появление Лонгвея. Слишком расслабился я без явного присмотра тайной стражи и окружения из сплошных имперцев, почувствовал былую свободу. Так можно и ошибок наделать.

Сделав ещё пару вдохов, я расправил плечи и зашагал на выход. За некоторыми дверями раздавалось шебуршение. А две у самой лестницы открылись, выпуская своих обитателей. Виконт Фонтей и барон Лобатто — северянин и южанин из «свиты» Витольда Гадулы.

И с этим Гадулой предстояло разобраться. Сначала я думал, что он прикормлен тайной стражей, раз передал послание от них, и потому удивился его охлаждению к Лонгвею в первую же декаду обучения. Но в свете того, что записку о встрече на кладбище написали соратники отца, Гадула получался их агентом. В этом случае его многочисленные контакты и встречи с аристократами приобретали совсем иной смысл.

Как и его отношение ко мне.

Подобно их шумному и странноватому образцу для подражания, виконт и барон окатили меня презрительными взглядами и, не потрудившись хотя бы кивнуть, вышли на лестницу.

Это было грубо, учитывая иерархию наших благородных статусов.

«Поучить их вежливости, что ли?» — подумал я и вынужденно отказался от этой мысли: дуэль соберёт слишком много зрителей, после неё мне не улизнуть на встречу с теми, кто, возможно, был дружен или хотя бы на одной стороне с моим отцом.

Виконт и барон потопали наверх, туда, где проживали старшекурсники и Гадула в их числе, а я направился вниз — изображать поиски Артефакта. Не все студенты воспользовались правом поспать чуть подольше, значит, и мой ранний выход не покажется чем-то странным.

***

Несколько часов моей прогулки по паркам походили на загонную охоту, где дичью выступал я. Встреч с бесчисленными девушками удавалось избегать только благодаря тому, что время от времени я магией земли делал себе убежища в декоративных гротах, скалах и строениях, усыпавших собой парки между академиями и некоторыми корпусами.

Последние полчаса и вовсе пришлось красться под прикрытием высоких стенок канала, магией бесшумно вытаскивая со дна камни, чтобы не брести по колено в воде.

— Он не мог просто исчезнуть!

От очередного девичьего голоска я дёрнулся и чуть не сорвался со склизкого от водорослей камня. Присел на корточки, осторожно придерживая шпагу, чтобы не окунуть её в воду. На поверхности канала нервно мерцали солнечные блики, они пробивались сквозь кроны вековых деревьев, изображавших в этом пейзажном парке лес.

— А я думаю, герцог нас всех одурачил, изобразив выход в парк, и сейчас отдыхает в каком-нибудь из ресторанов, оставив преследователей в дураках.

— Если бы он не ходил где-то здесь, его бы по паркам не искали.

— Герцог не единственный блондин в светлом костюме в Академии. На его месте я бы показалась возле парка и велела какому-нибудь мелкому дворянину ходить здесь вместо него в похожей одежде и периодически мелькать среди деревьев.

Я нервно улыбнулся: идея отличная, жаль не пришла мне в голову раньше — мог бы отвлечь внимание от нужного места.

— И что ты предлагаешь? Просто уйти? А что, если ты ошибаешься, и Марс сидит в какой-нибудь беседке, а мы упустим возможность с ним пообщаться?

— Лори, я в целом думаю, искать встречи с герцогом — плохая идея. Не после того, как великая пятёрка объявила, что его невестой станет одна из них, а все, кто попытаются перетянуть внимание герцога — сильно пожалеют.

Мои брови поползли вверх, и я даже всерьёз подумал, не выпрыгнуть ли из своего укрытия, чтобы требовать подробностей.

— Это просто их заявление! Марс очень добрый и понимающий, если ему понравится девушка, мнение великой пятёрки не будет иметь значения.

— Для этого надо с ним пообщаться не раз, и пятёрка этого не допустит. Ты со своим статусом простой нетитулованной благородной собираешься бороться против дочерей герцога, двух маркизов и двух графов? Им самим даже делать ничего не придётся, как сейчас они не ищут герцога сами, а отправили прочёсывать парки всякую подневольную мелочь вроде нас. Попытаешься привлечь его внимание — с тобой разберётся свита пятёрки или те, кто жаждет выслужиться перед их родами.

Я склонил голову. Понять, кто входил в «великую пятёрку», мне не составило труда. Я знал этих девушек, вынужденно общался с ними. От бессильной злости сжалось в груди: неприятно узнать, что меня уже поделили и ограничили. И не император или тайная стража, не цензоры или полиция, а обычные студентки ниже меня титулом!

— Уверена, ты преувеличиваешь, — недовольно отозвалась Лори. Она стояла совсем рядом с каналом, ещё пару шагов — и заметит меня.

— Преувеличиваю? — фыркнула её подруга. — Это ты не хочешь признавать правду. Помнишь, сколько девушек попало в лазарет за отказ уйти из клуба Поиска? А сегодня ту пришибленную блондинку из вольных слушателей заперли в подземелье Караульной башни.

Холодок пробежал по нервам.

— И что такого? Ну заперли, так она обратится в дракона и выберется оттуда. Не вижу никакой проблемы.

— В подземелье недостаточно места для оборота. Кладка и двери магоупорные. На входе замки, так как подземелье закрыто для посещений и давно заброшено…

Холок скапливался в животе, я не дышал, пока сказанные менторским тоном слова складывались в голове в осознание.

— …и оттуда сквозь толщу перекрытий помощи не дозваться. Там и искать, если что, не станут, заперто же всё. И ещё неизвестно, как там с вентиляцией дела обстоят. Может, она там задохнулась уже, только никому до этого дела нет, а ведь она баронесса, что на порядок выше твоего статуса просто благородной…

Я взметнулся вверх, выпрыгивая на берег канала. Девичий взвизг ещё бродил эхом меж деревьев, а я уже бежал. Петлял, перепрыгивая ручьи и декоративные композиции. Мысленно я прокладывал маршрут к Караульной башне, срезая углы по бездорожью и через кусты, не обращая внимания на окликавших меня студенток.

Караульная башня замаячила в просветах между деревьями бежевой кладкой. Когда-то она служила точкой обороны для храмового комплекса, посвящённого Артефакту. Её оставили как декоративный элемент, прекрасно вписавшийся в пейзажный парк. Старые камни пестрели выщербинами. На одном дыхании я преодолел последние две сотни шагов по небольшому взгорку и перемахнул через стену, окружавшую основание башни, не собираясь тратить лишние секунды на вход через ворота.

Ржавый замок висел на металлических дверях. Краем сознания я отметил, что действительно никто бы не подумал, что здесь недавно были посетители. Пальцы зудели схватиться за оружие, но я поднял обломок камня, которым, видимо, раньше придерживали дверь открытой. Холодный камень потёк в моих пальцах, превращаясь в каменный кол. Я воткнул его в душку навесного замка и заставил расширяться зажатую металлом часть. Протяжно заскрипев, замок разом сломался. Я отбросил его и распахнул дверь.

Прохладный воздух ударил в лицо, закружили пылинки. Шагнув в темноту, я, моргая, мазнул взглядом по дорожке наверх и свернул к лестнице вниз. Сразу подхватил камень — для второго замка на двери-люке, которой завершалась лестница.

Ни единого звука не доносилось снизу. Отработанным способом сломал второй замок и дёрнул ручку двери-люка. Петли скрипнули, звук эхом побежал к вершине башни. Холодный воздух подземелья нельзя было назвать свежим, но слишком затхлым он не казался. Слабый свет проникал на каменные ступени, но не мог справиться с темнотой внутри.

Волосы на затылке встали дыбом. Первобытный ужас на миг ослепил меня, показалось, там прячется что-то страшное — затаился хищник. Смертоносный. А в следующим миг я выхватил шпагу и стал спускаться.

Темнота и холод. Глаза постепенно привыкали — слабый свет из люка очерчивал коридор и двери. Я остановился за пару шагов от пола. Входить вот так без прикрытия в этот низкий коридор было глупо, меня ведь тоже могли здесь запереть.

— Лада! — позвал я.

Эхо…

…и тишина.

Тихий шорох, но не сзади, а там, в темноте. Я шагнул туда, пригибаясь, чтобы не стукаться головой о низкий потолок. Ещё один шорох, теперь похожий на всхлип, и сердце ёкнуло. Я рванул звук, дёрнул засов на двери и распахнул её. Что-то вывалилось мне под ноги. Что-то светлое. Я опустился на колено. Тусклый свет отразился на острие обнажённой шпаги. Глаза всё больше привыкали к сумраку, и Ладу я точно опознал за мгновение до того, как она прижалась к моей груди. Несколько раз всхлипнув, она вдруг разрыдалась сильно и отчаянно. Меня охватила непонятная тревожная растерянность. Я скользнул пальцами по дрожащему плечу, охватил тонкую напряжённую талию и прижал Ладу к себе. Обнял её и второй рукой, неловко выворачивая шпагу.

Горячие слёзы промочили рубашку, я опустился на второе колено и неловко погладил сжатыми на рукояти шпаги пальцами макушку Лады. Я совершенно растерялся. Смятение. Полное и душераздирающее смятение — вот что я чувствовал.