22: Марс

Колокол оповестил о завершении лекции, и профессор Раух, поправив очки в золотой оправе, покинул аудиторию. С тихим шелестом складывались тетради, отодвигались стулья, тут и там звучали предложения отобедать в том или ином заведении.

Я сверил перечисленные на доске параграфы для домашнего чтения с записанными в моей тетради. Всё было правильно.

«Интересно, Ладе кто-нибудь передаёт лекции? Сможет она сдать сессию и остаться здесь?»

— Марс, хочешь присоединиться к нам в «Тихом дворике»?

— Или в «Золотом кувшине»! Там обеды намного вкуснее!

Я улыбнулся двум подошедшим виконтам. Они тоже улыбались. Эти долговязые, темноволосые и немного слишком дружелюбные фанаты фехтования с юга сегодня были единственными, кто так рьяно жаждал моего общества. Впрочем, они моего общества искали всегда: сражаться они умели и любили, их мечтой была военная служба, а родители отправили на управленцев. Так что клуб фехтования стал их отдушиной, и они не теряли надежды меня в него затащить.

— Благодарю за приглашение, — кивнул я, — но у меня сегодня другие планы.

С явным сожалением долговязые забияки распрощались и пошли, споря о том, какой из ресторанов выбрать. Я не спеша собирал записи в сумку, периодически кивая тем, с кем не успел поздороваться до начала лекции, и бросая взгляд в окно. День выдался ясным, и среди крон далёких деревьев можно было смутно различить крышу больницы.

Очень смутно, если сильно постараться. И, возможно, я ошибался, принимая за крышу какое-нибудь фигурно подстриженные дерево.

Меня не торопили и не тревожили. Последние несколько дней, с тех пор, как разошлось известие о моей одобренной императором помолвке, желающих общаться со мной поубавилось. И это напомнило о том, как низко пали Берги.

Идя на этот обман, я ожидал оттока желающих наладить со мной отношения, но не до такой степени!

Шум и тихий шелест сменился тишиной, а я впал в какое-то оцепенение, словно зачарованный наблюдая за тем, как подрагивают на ветру кроны деревьев и высматривая среди них крышу больницы. Мысли бродили неопределённые. Я вдруг подумал об императоре. Десять лет я прожил рядом с ним, и даже теперь, когда он лежал в беспамятстве и умирал, меня не отпускало ощущение его подавляющего величия. Он нависал надо мной, словно башня. Непостижимый, сильный, хитрый. Его предусмотрительности и терпению можно только позавидовать.

Ещё в детстве, хоть эти воспоминания становились всё более смутными, я несколько раз присутствовал при встрече отца и императора. Тогда я не совсем понимал, зачем надо убивать этого величественного морского дракона, ведь тот не походил на тирана: вне церемониала не требовал жёсткого формализма, общался спокойно, без пренебрежения, мог улыбнуться на какое-нибудь замечание, потрепать меня по голове и похвалить за достижения в учёбе. Разрез его глаз и непривычная темнота радужек вызывали у меня скорее любопытство, чем недовольство его внешним отличием от бергхольдцев.

Но в ночь, когда убили моего отца… Отец мучился от ран, умолял, а император заговорил с ним формально, словно они на приёме.

И потом, придя забрать меня, император ничем не показал настоящего своего отношения. Не моргнув глазом, солгал, что мой отец погиб героически. Привёл в свой дворец. Позволил общаться с наследником. Позволил учиться с ним. Дружить. Вынуждал есть с ними за одним столом. Интересовался моими успехами. Спрашивал о моём настроении, нет ли каких проблем. Обещал вернуть мне власть над Бергхольдом, как только я вырасту и покажу свою состоятельность.

Череда образов Золотого города вставала перед глазами: просторный класс, полный стеллажей со свитками и книгами, низкие столики с подушками возле них, наборы кистей и чернильниц, возвышение, с которого вещал очередной учитель. Я даже ощутил аромат чернил… Дворцовая столовая для «семейных» трапез была отделана перламутром и золотом, на длинном белом столе ярко выделялось разноцветье тарелок и блюд, чей пряный аромат первое время сводил меня с ума. Император сидел на золотых подушках во главе стола, справа от него находился Лонгвей. Слева — женщина, изображавшая покойную императрицу. Всегда безмолвная, с опущенным взглядом. Как напоминание о кровавом бунте, в котором участвовал мой отец. Свидетельство неспособности императора защитить свою женщину. А за Лонгвеем, который упорно не смотрел на замену своей матери, сидел я. За нашими спинами дежурили слуги, готовые исполнить любой приказ. За ширмой музыкант перебирали струны гуциня или выводил мелодию флейтой, а иногда там собирался небольшой оркестр. Зимой зал украшали аквариумы с рыбками, весной и летом сменяли друг друга цветы, а осенью воздух пропитывался сладкими ароматами свежесобранных плодов. Дыни, яблоки, персики, груши…

Сердце потяжелело от внезапной тоски. Тогда всё было предельно просто: старайся в учёбе, улыбайся, отвечай любезно и уверяй, что ты счастлив там находиться — и всё будет в порядке. Если только Лонгвей не учудит чего-нибудь, за что нам придётся сначала выслушать наставления учителей, потом императора, а следом ещё кого-нибудь, кого назначат присматривать за исполнением наказания.

Предельно простой и понятный мир.

Здесь, в Академии, я полностью осознал коварство императора: семейные связи Бергов были не просто разорваны — забыты другими семьями. Без его протекции императора я слаб, а если его протекция слишком сильна — сотрудничество со мной для действительно сильных игроков становится менее интересным вплоть до бесполезности.

Только объявив о своей устроенной императором помолвке, я осознал, что большая часть жаждавших со мной общения аристократов, даже мужского пола, питала надежду захомутать меня вместе с прилагающимся Бергхольдом в свою семью.

Я глухо засмеялся и покрылся мурашками: так жутко и неестественно эхо повторило мой смех.

Подперев щёку кулаком, забарабанил пальцами по столу. Взгляд снова остановился в том месте, где за кронами деревьев скрывалась крыша больницы.

Тап-тап-тап — пальцы ударялись о столешницу. Настроение стало странным до отвращения. Радость освобождения была такой иллюзорной и недолгой. Я снова чувствовал себя псом на поводке. Стены Золотого города смыкались вокруг меня даже в этой далёкой Академии.

— На редкость мерзкое чувство… — признал я.

Странно было говорить о своих ощущениях столь откровенно и прямо.

— Ненавижу это всё…

Акустика усиливала каждый звук.

— Я бесполезен.

Настроение было… удушливым. Взгляд вгрызался в горизонт. Душа требовала побега, но куда?

Давление на меня вдруг показалось невыносимым и оглушительным, пальцы, отстукивавшие по столу, замедлились, секунды растягивались вязким киселём, и только колыхание деревьев, закрывших от меня больницу, доказывало, что время идёт своим чередом…

Но я хотя бы помог Ладе избавиться от проблем с великой пятёркой.

Тап… — палец снова стукнулся о стол.

А заодно я узнал мотивы некоторых аристократов для общения со мной.

Тап…

Лучше выяснить такое паразитарное отношение заранее, до того, как стал строить серьёзные планы с их участием…

Тап-тап-тап — пальцы опять забарабанили по столешнице.

Я снова улыбнулся, уверяя себя, что справлюсь с возложенной на меня миссией и спасу Бергхольд от разграбления и бесследного растворения в империи. Образ Золотого города, его садов, дорожек, безмятежных прудов, туманов, учебных классов, библиотек и строений мерк в моей памяти. Растворялся и яркий образ семейной столовой с сидящим во главе императором, тускнел в памяти его голос, задававший вопросы о том, как прошёл день и чему мы обучились.

Я мог с этим справиться, потому что я Марс Берг. Король Бергхольда остаётся королём, даже если понизить его до герцога.

Отвернувшись от окна, я посмотрел на свою кожаную сумку, полную учебников и тетрадей с лекциями. Мысли снова вернулись к Ладе: она такая замкнутая, сможет ли она найти учебные материалы сама? Всё же лекции она пропускала по моей вине.

В памяти возник образ: Лада, прижимая к груди книги, идёт вдоль стены. Косится на других студентов, словно запуганный зверёк. Вздрагивает от резких звуков. Бледная, хрупкая, неприметно одетая. Дай ей волю — она слилась бы со стеной. Провалилась сквозь землю. Или спряталась иным способом.

Представить, как она просит у кого-нибудь записи лекций или уточняет домашнее задание, я не мог.

Не получалось такое вообразить.

Она не сможет. Будет заикаться. Скорее, просто не осмелится… А я подойду к ней и протяну тетради. Она вздрогнет, поднимет на меня свои яркие влажные глаза и некоторое время будет недоверчиво вглядываться в моё лицо. Её искусанные сочные губы приоткроются для благодарности, но Лада продолжит медлить. Она не отвечает сразу, словно взвешивает каждое слово. Пальчики обхватят тетради, теплом заденут мою руку, и на бледных щеках Лады расцветёт румянец.

В груди вдруг стало тепло и немного щекотно. Я почти слышал её робкое «Спасибо». Я почти видел её: яркие глаза и трепещущие в потоках воздуха светлые пряди, губы, округлый подбородочек, тонкую шею, переходящую в ключицу, часто вздымающуюся грудь. Я почти ощутил аромат её кожи. Я вдохнул его, когда Лада плакала у меня в объятиях, и отчётливо запомнил.

От безумно застучавшего сердца по телу растёкся жар. В голове вдруг стало пусто…

— И тебя это устраивает? — резкий голос эхом отдался в аудитории.

Я узнал его по интонации — раздражающей смеси резкости, вальяжности и воодушевления. В груди полыхнул гнев, волоски на затылке встали дыбом, мурашки побежали вдоль позвоночника.

Барон Витольд Гадула закрыл дверь и осведомился:

— Нравится, что император решает за тебя, на ком жениться? — он сделал два громких шага вперёд. — Посмотри на себя: молодой, полный сил, победитель имперских состязаний по фехтованию. Разве тебе не хочется самому определять свою судьбу?

Медленно поднимая пальцы от столешницы, я до боли вдавливал в неё локоть. Злость на ситуацию и моё бессилие, ненависть к императору и сомнения в этот момент окончательно сформировались и обрушились на мою душу ослепляющей тяжестью. Отзываясь на раздражающий голос Гадулы, в груди заклокотала ярость. Безотчётная. Я пытался её подавить, но гневный жар расползался по нервам. Зубы сжались.

— Герцог, — язвительно обратился Гадула, — много ли тебе пользы от этого титула?

Просто подойти и врезать, чтобы он, наконец, заткнулся. Но…

Как последний представитель Бергов я должен вести себя безупречно.

— Долго ты собираешься терпеть такое положение дел? — Гадула приблизился ещё на шаг. — Марс Берг, безвольный раб императора.

В голове что-то щёлкнуло. Я поднялся. Обошёл стол и свысока посмотрела на Гадулу. Тот стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы брюк. Расстёгнутый пиджак, плохо повязанный галстук, капля чего-то грязного на клетчатой жилетке — весь его вид вызывал во мне отвращение.

— Будешь отрицать очевидное? — хмыкнул Гадула.

Я шагнул вперёд. Самодовольное выражение его лица дрогнуло. Но лишь на миг. Гадула выпятил грудь и задрал подбородок вверх, улыбка дёрнула его губы:

— Сколько пыла, сколько экспрессии! — Гадула выдернул руку из кармана и помахал. — Это бы всё да в…

В стремительном рывке к нему я нарастил в руке каменный кинжал. Гадула попятился, неуклюже взмахивая руками. Ухватив его за воротник, я вбил его спиной в дверь.

Вскрик Гадулы оборвался, едва тупое каменное лезвие вжалось в горло. Но тихо не стало — потому что я рычал. Оскалив зубы. Поддавшись звериной сути. Исходящий от Гадулы запах мускуса и жареной рыбы тревожил моё обоняние, раздражал.

Радужки широко распахнутых глаз Гадулы расползлись по белку, бледнея до жёлтого, зрачки вытянулись в вертикаль и запульсировали.

Я чувствовал, как отрастают мои клыки и меняется форма зубов.

— Ч-что т-ты делаешь? — выдавил Гадула и заткнулся, когда лезвие у его горла стало заостряться.

— А ты что делаешь? — прошипел я в бледное лицо Гадулы. Он попытался отвернуться. Я зарычал громче и осведомился сквозь заострившиеся зубы: — Полагаешь, можно говорить что угодно и безнаказанно оскорблять мой род, барон Гадула?

Его зрачки расширились. Губы задрожали, но их уголки приподнялись вверх. Во взгляде вместо шока появился восторг:

— Вот оно: этот гнев, эта жажда действия…

Лезвие всё заострялось, но пока недостаточно, чтобы прорезать кожу, а Гадула, всматриваясь в мои глаза, воодушевлённо бормотал:

— …почему бы тебе не приложить этот пыл к праведному делу?

Уголки его губ дёргались, зрачки пульсировали, бормотание переходило в экстатический шёпот:

— Тебе ведь не нравится жить так. И у тебя есть сила изменить ситуацию…

Каменный кинжал треснул. Я выпустил из пальцев ворот рубашки Гадулы и ухватил его шею. Но взгляд Гадулы от этого стал ещё более безумным. И ни капли страха. Под пальцами ощущалось сумасшедшее биение его сердца. В интонациях Гадулы проступила интимная хрипотца:

— Просто представь мир, в котором ты можешь сам выбирать свой путь. Мир, в котором не будет нелепой войны за власть, не будет завоеваний, не будет империи…

Пальцы непроизвольно сжались. Гадула дёрнулся, поднялся на цыпочки, словно надеялся ускользнуть из моей хватки. Всё его тело затряслось, лицо наливалось кровью. А пересохшие губы шевелились:

— Мир, в котором ты сам выбираешь свой путь. Мир истинной свободы…

Соблазн.

Невыполнимая мечта.

Провокация?

Лицо Гадулы багровело, аудитория наполнилась сдавленными хрипами. И в его выпученных глазах безумный восторг, наконец, уступил место страху.

Бесполезный теперь каменный кинжал рассыпался на песчинки и развеялся. Гадула вцепился в моё запястье, пытаясь оторвать руку от своей шеи. Его пальцы наливались жаром, оранжевое свечение появилось с ногтей, распространилось от кончиков пальцев к костяшкам, окрасило набухшие вены. Кожа Гадулы разогревалась. В его груди что-то клокотало. Расширившиеся зрачки заняли почти весь белок с полопавшимися капиллярами.

Рокот в груди Гадулы нарастал. Воздух вокруг нас раскалялся. Гадула находился в шаге от выплеска его огненной магии.

Локоть свободной руки я отвёл назад. И кулаком резко ударил Гадулу под дых. Я отступил, позволяя ему рухнуть на колени. Пламя Гадулы мгновенно погасло, он упирался ладонями в пол, кашлял, разбрызгивая по паркету слюни, и шумно хватал ртом воздух.

Он скрючился у моих ног. Несколько капель его слюны блестели на моём ботинке. Акустика разносила по аудитории звук тяжёлого дыхания и хрипов.

Волосы Гадулы растрепались, являя взгляду жирные корни. И едва заметную кромку грязи на воротнике рубашки. Гадула выглядел настолько жалко, что злость испарилась.

На смену ей пришли сожаления: не стоило ссориться с ним. Каким бы жалким в моих глазах Гадула ни был, его подвешенный язык и не слишком высокое положение позволяли ему легко заводить приятелей среди самой большой части аристократии — такой же мелкоземельной, но умеющей распорядиться крохами своей власти через чиновников, торговцев, военных. Эта мелочь слухами и мелкими пакостями могла доставить неприятности даже приличным родам, что уж говорить о роде из одного дракона, пусть даже герцогского.

Подавив желание растереть лицо ладонями, я с как можно более безмятежным видом спросил:

— И как тебе этот мир истинной свободы? Мир, где всё решает личная сила.

Хрипло рассмеявшись, Гадула покачнулся и с трудом поднялся с колен. Тыльной стороной ладони он утёр губы и посмотрел на меня с обидой и… разочарованием?

— Если бы в мире всё решала только сила, — ломко заговорил он, — то такого сильного, как ты, после нескольких подобных выходок просто убили бы. И для этого не нужен император с его штатом бесполезных бюрократов и соглядатаев по две штуки на каждого подданного. — Взгляд Гадулы засиял воодушевлением, голос окреп. — Общество способно само себя регулировать, само взращивать сознательную личность. Император, король и любой другой надсмотрщик лишь оттягивают момент созревания общества до саморегулирующейся модели. Эта властная надстройка, — он взмахнул руками, — просто паразиты, высасывающие все соки из народа. Когда-то они обманули нас, пообещав взять на себя часть организационных обязательств и защиту от чужаков. Убедили, что без этого никак. Взрастили в подданных беспомощность в самоуправлении и продолжают отравлять нас идеями о необходимости верховной власти. Вот скажи мне, Марс Берг, ты не можешь жить без надзирателя? Ты настолько глуп, что не можешь решить за себя?

Без поддержки ярости на плечи обрушилась усталость. От всего. Даже в этом упорядоченном законами и императорской властью государстве я всё никак не мог вывернуть ситуацию в свою пользу, найти способ справиться с навалившимися проблемами и вопросами…

Развернувшись на каблуках, я отошёл к столу и подхватил сумку с учебниками и конспектами. Закинув её на плечо, зацепился взглядом за кроны деревьев, скрывшие больницу. Рассеянно похлопал сумку, полную записей с лекциями.

— Ну же, не прячься от правды, — Гадула шагнул ко мне. — Ответь.

Моргнув, я изогнул губы в горькой усмешке.

Я недостаточно силён, чтобы самому выбирать свой путь. И у меня есть обязательства. Миссия, возложенная на меня отцом.

— Будем считать, что я глупый.

Но, конечно, не настолько, чтобы обсуждать с Гадулой прелести общества без императорской власти.

Провокатор Гадула, идеалист или просто безумец — не важно. Главное, что беседы на такие запретные темы могут стать оружием против меня.

Я не мог рисковать будущим Бергхольда ради пустых разговоров о свободе. Даже если она была моей мечтой.