3: Лада

Я старалась дышать медленно. Глубоко. Но то, что видела в щель между шторками на каретном окне… ужасало.

Почему их так много?

Ежеминутно кто-нибудь поднимался на крыльцо с красными колоннами, чтобы пройти между метровыми статуями однорогих лудуней [1] с резной чешуёй и шагнуть за окованные медью двери. Или же распахивал их, чтобы покинуть трёхэтажный полицейский участок. Простые горожане, чиновники в наброшенных на плечи чёрных или красных халатах с квадратным иероглифом «Порядок» на спинах, адвокаты в прямоугольных шапочках, городовые с задержанными. Их голоса и цокот подков по каменной мостовой просачивались в карету. Поток посетителей не прекращался. Ни малейшего просвета… я стиснула пальцы, снова сминая шёлковый подол.

Бумажные фонари, висевшие под карнизами крыши с лихо загнутыми вверх углами, загорелись. Следом за ними по цепочке вспыхнули фонари по периметру площади.

— Госпожа, время… — голос сидевшего напротив дворецкого Тримаса был полон сочувствия.

Он смотрел с жалостью. Я различала это выражение даже в лёгком сумраке кареты. Большим пальцем Тримас теребил цепочку карманных часов, тонувших в его широкой морщинистой ладони.

Я снова выглянула в просвет между шторками: в полицейском участке слишком много посетителей.

Это не проблема. Они ничего мне не сделают.

Во рту вдруг пересохло, ком встал в горле. Я смотрела на разговорившихся на крыльце чиновников, озарённых светом бумажных фонарей.

Бам! — грохнуло рядом. В глазах потемнело, и я будто провалилась…

БАХ! БАХ! — грохот заглушает крики и рык толпы. Звенит в ушах. Меня толкают, сжимают огромные высокие фигуры. Искажённые лица проступают в дыму. Растрёпанные волосы. Тычки и пинки. Полицейские бегут с нами. Мама, прикрыв округлившийся живот рукой, ввинчивается в толпу, тащит меня за собой, её пальцы больно сжимают мою ладонь. Я хочу кричать, а в горле — ком. Я прижимаю к груди плюшевого Котю. Рука устала, но он не сможет здесь один. Я должна его спасти. Должна защитить. Слева, справа, сзади, спереди — везде толкают. Трещит одежда. Дым щиплет глаза. Я снова хочу принять драконью форму, растолкать всех, спасти маму и Котю — мышцы и кости вспыхивают огненной болью. Ноги подгибаются, но толпа не даёт упасть, мама протаскивает меня между бегущими, как мокрое бельё между валиками. Котю рвут из моих рук, я впиваюсь в мягкую ткань пальцами, мысленно молю «Прости-прости, потерпи, маленький» — и никак не могу превратиться. Никто в бегущей толпе не превращается в дракона. Что-то не так… Папа что-то говорил о дыме и обороте. Оглядываюсь. Сквозь пелену слёз надеюсь его разглядеть. Он обещал догнать нас, но среди перекошенных лиц нет его улыбчивого лица. Всё застилают слёзы.

БАБАХ! Вспышка слепит. Я лечу. Всех нас отбрасывает. Звон. Я сжимаю мамины пальцы и Котю. Только не отпускать. БАМ! Вспышки темноты и света, алого и чёрного. Я держу маму и Котю. Порыв ветра распахивает дым, открывшееся синее небо надо мной перекрывает тёмный силуэт дракона. И снова дым смыкается. Что-то шевелится подо мной, вокруг меня. В ушах нарастает звон. Я держу мамину руку. Её пальцы слабые, но я не потерялась, значит, всё будет хорошо. Меня снова толкают снизу, сбоку. Толкают, и я откатываюсь, падаю на камни мостовой. По ним течёт кровь, пропитывает моё когда-то белое платье, Котю, марает ноги и руки тех, кто поднимаются рядом со мной и тех, кто не шевелится. Никогда не видела так много крови, даже когда маме и папе на лечение приносили раненых. Приподнимаюсь на локте: крови слишком-слишком много. Она везде.

Надо спросить у мамы, почему так. Я сажусь ровнее и, прижав Котю к груди, тяну маму за руку… а она… она…

— Госпожа.

Я вздрогнула. Крик застрял в горле колючим комом.

Тримас наклонился ко мне. Проникавший между шторками свет блестел в его седых волосах:

— Этот звук был от того, что грузчики уронили ящик. Ничего опасного не случилось. Дышите. Глубоко.

Я покосилась на окно: двое мужчин поднимали окованный медью ящик на крыльцо. Рядом стояла телега с ещё двумя ящиками. Один уронили на мостовую — бытовая мелочь, но ужас сковал меня, проник в каждый нерв, остановил дыхание.

— Раз-два, вдох-выдох, — тёплый мягкий тон, сочувствие в глазах Тримаса с оттенком сожаления.

Я в безопасности.

Я судорожно втянула воздух. Это случилось снова. С тех пор, как я покинула дом, приступы воспоминаний вернулись, снова я проваливалась воспоминаниями в тот страшный день. Жалкая, слабая трусиха!

— Вдох-выдох, — тепло напоминал Тримас.

От его взгляда было не по себе, но спрятаться негде, оставалось дышать. Уговаривать себя. Смиряться с тем, что ничего не закончилось.

Наконец, я смогла дышать сама. Кивнула Тримасу, безмолвно благодаря за поддержку и намекая, что можно больше не отсчитывать вдохи и выдохи. Посмотрела в окно.

— Вы уверены, что вам это нужно? — осторожно уточнил Тримас.

А ведь когда я сказала, что собираюсь учиться, а значит, наконец, прекратить десятилетнее затворничество, он обрадовался. Надеялся, что я вернусь к нормальной жизни.

У меня заныло сердце. Рука сама пробралась в карман пальто. Пальцы подрагивали, пока не сжались на шершавом холодном кубике. Недавно он был гладким и всегда тёплым, в гранях белого камня мерцали золотистые прожилки. Этот оплетённый серебряным креплением для шнурка оберег дала мне мама. Он всегда был со мной, как она и просила, уверяя, что однажды он может спасти мне жизнь.

Четыре недели назад, когда я лежала на кровати и, пялясь в темноту, пыталась не думать о никчёмности своей жизни, кубик вдруг раскалился. Прежде, чем смогла сорвать его с шеи, всё прекратилось. Больше странностей не было. Я читала, рисовала, выполняла задания репетиторов. Всё так же не покидала свою комнату. Затем объявили о строительстве новой железной дороги для связи крупнейших городов с местами добычи угля. Успешно прошли испытания дирижабля с жёстким каркасом. Застрелился знаменитый актёр, которого бросила жена. Открыли новый рудник магических кристаллов. Прибыло посольство с соседнего континента, и репортёры познакомили публику с его представителями. Потом заболел император. Были мелкие проблемы с послами, которые обиделись на то, что наследный принц отказался принять их вместо отца. Железную дорогу продолжали строить. Открыли промышленный способ добычи гелия, что должно было улучшить качество дирижаблей. Новая опера композитора Лигьери имела небывалый успех у публики. Повысили налоговую ставку. Через брачный союз слились два банка. Сбежала группа политзаключенных. Небольшое наводнение затронуло южные поля… обычная жизнь, за которой я следила по газетам и рассказам Тримаса о делах нашего города.

А через пять месяцев с той ночи мир содрогнулся. Небо разорвалось, из расколов, словно кровь, сочилась бурлящая субстанция всех цветов, которую вскоре назвали Хаосом. Его прикосновение разрушало материю, с ним боролись, но всё было тщетно. Некоторое время газеты продолжали выходить, из них я узнала, что в катастрофе виноват наследный принц Лонгвей Ди. Он что-то сделал в Академии, и весь академический город превратился в кратер с вихрем Хаоса в центре. Даже на чёрно-белых фотографиях это выглядело жутко. Но куда страшнее был разрывающий небо, кипящий в разрывах беспорядочный Хаос, от одного взгляда на который стыло сердце и душа наполнялась холодной обречённостью.

Я находилась в своей комнате, когда небеса рухнули одним махом, подавив свет заходящего солнца. Я наблюдала из окна. Видела, как рассыпался в пепел мой родной город, помнящий и радость, и горе моей семьи. Смотрела, как гасли последние фонари. Видела, как Хаос разрушал мою плоть, разглядела обнажившиеся кости — за несколько мгновений до того, как снова проснулась в темноте.

И оберег на моей шее был невыносимо холодным. Я сорвала шнурок с шеи, отбросила кубик в угол и долго не могла отдышаться. Мокрое от пота бельё липло к телу, мышцы ломило от слабости. Я надеялась, что это всё было очередным кошмаром.

Лишь утром отыскала отброшенный накануне оберег: он почернел и стал шершавым, как уголь. Выгорел.

А потом новости, которые я видела в затянувшемся «сне», стали сбываться одна за другой. В том числе и болезнь императора — то, что я, в отличие от сообщений о железных дорогах, послах или самоубийстве давно страдавшего от измен жены актёра, предсказать не могла.

Предсказать болезнь императора, защищённого от подобного небесным мандатом, не мог никто.

И прочие новости соответствовали «сну». Словно я прожила пять месяцев, а потом вернулась. И пусть мою затворническую жизнь не назвать удачной, умирать я не хотела.

Не знаю, как появилось такое видение, откуда у мамы способный на столь удивительное предсказание амулет, но если существовала хотя бы маленькая вероятность того, что привидевшееся мне реально — я не вправе отступать. Не хочу снова видеть гибель мира. Не собираюсь безвольно смотреть, как моя плоть разрушается, обнажая кости и забирая жизнь. А состояние амулета наводило на мысль, что нового шанса что-то изменить не будет.

Я сжала кулаки, кубик врезался в ладонь, и эта слабая боль наполнила сердце решимостью. Я смогу! Я со всем справлюсь!

К сожалению, связаться с наследным принцем через канцелярию Золотого города не удалось, в ответ на запрос из Академии пришла бессодержательная отписка. Посланные слуги тоже ничего не узнали о планах его высочества посетить Академию, так что я видела для себя лишь один путь — попасть в Академию, лично найти его высочество Лонгвея и предостеречь его от необдуманных действий. К сожалению, я не могла доказать реальность моего предвидения: выгоревший амулет проверили три мага и не нашли следов магии, а известные мне будущие новости, к сожалению, предсказуемы по текущим новостным сводкам. Оставалось надеяться на благоразумие принца. В конце концов, он отвечал за страну и должен её наследовать, если после моего рассказа он будет хотя бы немного осторожнее, есть шанс всё исправить.

Что делать, если принц устроил катастрофу намеренно, я не знала. Мне хватало и первой стоявшей передо мной задачи — попасть в Академию.

— Идём, — кивнула дворецкому.

Тримас с щелчком захлопнул крышку часов, убрал их в карман и открыл дверь, впуская внутрь запах чужого города. Карета слегка качнулась, когда Тримас спускался. Он выдвинул для меня подножку, встал сбоку и подал мне руку.

По мостовой позади него шли две женщины в модных зауженных платьях в вертикальную полоску. Их, придерживая кепку, обогнал посыльный с опечатанным саквояжем. В сопровождении слуги мимо прошествовал толстопузый старик. За этот короткий миг я увидела вблизи больше посторонних, чем за последние пять лет. И прохожие не думали заканчиваться, шли и шли, а по дороге катились пролётки, кареты, и даже новомодный паровой автомобиль блеснул надутым боком.

Толпа… опасность…

Вязкий страх накатил, словно вязкий кошмарный сон. С ним пришли крики испуганных и умирающих… воспоминания того страшного дня. Грудь сдавило… Забиться в угол кареты, приказать ехать домой, спрятаться в комнате семейного особняка и не выходить. Бежать! Прямо сейчас бежать! Я хотела этого больше всего на свете.

Но на другой чаше весов могли оказаться миллионы жителей империи и моя жизнь.

___________________________

[1] Мифическое животное, которое может обнаруживать истину и обладает знанием всех языков мира.