30: Марс

Всю ночь в окно барабанил дождь, и ясное утро наступило внезапно — просочилось сквозь занавески солнечным светом, наполнило дортуар топотом ног и юношескими голосами. Студенты спешили на завтрак, и вскоре шум вновь сменился тишиной. Лонгвей заглянул в мою комнату. Со вчерашнего вечера я лежал на не расправленной постели, и за это время записка от «друзей отца» в моём кулаке от чрезмерного давления превратилась в грязную бумажную кашу.

Но я помнил каждое слово, словно их выжгли калёным железом.

Лонгвей некоторое время укоризненно молчал, прежде чем повторить многократно заданный вчера вопрос:

— Ты точно не пойдёшь искать с нами Артефакт?

Прикрыв глаза, я постарался выкинуть из мыслей образ печального лица Лады и мотнул головой.

— Неужели ты совсем не хочешь помочь? — В голосе Лонгвея проступило недовольство. — Мой отец растил тебя, как родного сына.

Грудь сдавило от сдерживаемого раздражения: да что Лонгвей понимал в этой ситуации?

— Из благодарности ты мог хотя бы сделать вид, что собираешься помочь! — бросил он.

Мои веки дёрнулись, но я не позволил себе посмотреть на сопевшего в дверях Лонгвея, чтобы не выдать бурные эмоции.

Лонгвею пора было вспылить и захлопнуть за собой дверь, но он не уходил. Сверлил меня взглядом, проявляя непривычную для него терпимость.

— Я плохо себя чувствую, — глухо ответил я и стиснул зубы.

В груди было тесно и неуютно. Скомканная в кулаке записка ощущалась так остро, словно состояла из лезвий.

Заданный в ней вопрос мучил всю ночь, не давая уснуть:

«Неужели ты забыл родного отца и не хочешь отомстить за его убийство?»

Я не забыл отца. И я хотел отомстить.

Лонгвей шагнул в комнату. Каждый его шаг к моей кровати отзывался гулким стуком. Зашелестели широкие рукава синего халата, когда Лонгвей сложил руки на груди. Он смотрел на меня сверху вниз, выпятив подбородок и поджав губы. Стиснул их так плотно, что они побелели от напряжения, а ноздри гневно раздулись.

Лонгвей смотрел и смотрел, но осуждение в его взгляде и позе не могло сравниться с простым вопросом: неужели ты забыл родного отца и не хочешь отомстить за его убийство?

Всплеснув руками, Лонгвей резко провёл пальцами по лицу, стягивая полупрозрачный артефакт, и черты его лица изменились. Глаза стали более вытянутыми с поднятыми к вискам уголками, в полуприкрытых тонкими веками зрачках появилось загадочное сияние, росчерк бровей в настоящем облике был резче, повторяя дерзкую форму этих острых глаз, скулы выделились сильнее, а очертания губ смягчились.

И неожиданно на его настоящее лицо смотреть оказалось тяжелее. Лонгвей наклонился надо мной, заглянул прямо в глаза. Всматривался пристально, будто что-то искал. Пряди его забранных в хвост волос соскользнули с плеча и обдали мою щёку потоком воздуха. Уголок моих губ дрогнул.

— Почему? — прошептал Лонгвей. — Почему ты не делаешь ничего, чтобы найти Артефакт и попросить здоровья для моего отца? Неужели тебе всё равно, что он умирает?

Он всё смотрел, и глаза его темнели, а голос стих до едва уловимого шёпота:

— Почему?

Очень неуютно в таком уязвимом положении, но я принуждал мышцы оставаться расслабленными, кроме кулака с зажатой запиской, вчера подброшенной кем-то под дверь.

Я опустил веки, вздохнул, ощущая на лице отголосок тяжёлого дыхания Лонгвея. И медленно поднял ресницы, заглядывая в его раскосые тёмные глаза.

— А почему ты не используешь каждое свободное мгновение для поиска Артефакта? — тихо и очень ровно спросил я.

Глаза Лонгвея дёрнулись, трепет ресниц снова породил в них загадочное мерцание. Желваки заходили на его лице.

— Или, может быть, — вкрадчиво продолжил я, — ты не так уж хочешь возвращаться к обязанностям наследного принца?

Кровь отлила от лица Лонгвея, выбеливая и без того бледную кожу до мертвенного оттенка. В шире распахнувшихся глазах появился намёк на страх.

— Ведь если вернётся твой отец, тебе придётся…

— Заткнись! — Лонгвей отскочил так резко, что врезался спиной в стену.

Гулкий звук удара громом прозвучал в тишине. Лонгвей дико смотрел на меня. И я… я не закончил фразу «тебе придётся вернуться в Золотой город, вернуться к той чопорной жизни, которую ты так не любишь, потому что твой отец ни за что не отпустит своего единственного наследника, и ты никогда больше не сможешь жить такой обычной жизнью».

Просто потому, что от поисковых заклятий отца-императора Лонгвея никакая маскировка не спасёт.

Сжимая записку, я сел на постели и уставился на вжавшегося в стену Лонгвея. Сегодня он был в имперском наряде, который придавал ему солидности и загадочности. Он не просто собирался пойти искать Артефакт, он принарядился для встречи с Ладой.

Он тратил время, которое мог использовать на поиски Артефакта, на подготовку к свиданию с ней, на общение с ней, на домашние задания. Я мог не напоминать ему об этом, делать вид, что не замечаю лёгкой неохоты в его действиях после того, как первый шок от болезненного состояния императора прошёл, и Лонгвей вкусил свободу, о которой так мечтал.

Я мог деликатно не затрагивать эту тему, пока Лонгвей не трогал меня.

Бледность его лица сменилась гневным румянцем, но даже лёгкий сумрак не мог скрыть от меня отголоски страха в его загадочных глазах, неуверенность в подрагивании его пальцев и учащённом дыхании, в том, как продолжали раздуваться ноздри его тонкого прямого носа.

По коридору кто-то громко протопал, переговариваясь о предстоящем завтраке, а мы с Лонгвеем продолжали пялиться друг на друга.

— Нелепость! — фыркнул Лонгвей надменно, тряхнул широкими рукавами и отвернулся.

Хвост его волос качался от лопатки к лопатке, пока Лонгвей натягивал на лицо маскировку. Тихо шелестел шёлк рукавов, мрачно мерцали полы халата. Я словно снова оказался в Золотом городе — там я возненавидел этот шёлковый блеск традиционных имперских нарядов.

— Просто нелепость предполагать такое, — твёрдо повторил Лонгвей и повернулся к двери.

Его руки дрожали и подбородок подёргивался. Он поднял голову и зашагал к выходу в надменно-имперском стиле Золотого города.

Захлопнул за собой дверь.

Лишь теперь я понял, как сильно напряжён. Это напряжение струной оборвалось в груди, и я рухнул на подушку в странном бессилии. Всего один разговор — а я вымотался, разом ощутил на себе всю усталость от бессонной ночи и болезненных дум.

Зажмурившись, зарылся лицом в подушку, но зажатый в руке комок бумаги не давал успокоиться. Это проклятое напоминание о семейном долге, кровной мести… Я оттягивал принятие решения. Даже если этому было логичное обоснование, следовало признать — я оттягивал решение.

Как Лонгвей оттягивал поиск Артефакта.

Поэтому я смог его понять и ударить в больное место. Чтобы заставить позабыть о моём подозрительном бездействии.

Только не уверен, что этого хватит надолго: пусть Лонгвей моложе на два года, непоседлив и склонен к бунтарству, на самом деле он не глуп. И знает меня лучше других.

***

Под землёй было темно и почти уютно. Она отделяла меня от мира, защищала, позволяя погрузиться в созерцательное состояние безмыслия. Я не хотел задумываться о насущных делах, что-то планировать. Мне хотелось застыть в этом мгновении, когда можно ничего не решать и ничего не делать, просто спрятаться.

Мне нужно было принять самое важное решение в своей жизни.

То, что определит мой дальнейший путь и судьбу Бергхольда.

И на этом пути очень легко погибнуть.

Бездействие… оно не было выходом, потому что бездействие — это выбор со своими последствиями. Соратники отца не оставят меня в покое, Лонгвей не сможет не думать о причинах, по которым я не спешу сделать всё возможное для спасения императора, цензоры и тайная стража как политические силы желают подчинить меня и использовать в своих целях, аристократы хотят добраться до моего наследного герцогства. А я не могу забыть смерть отца. И понимаю, что успешное следование долгу семьи приведёт к кровавым последствиям.

И вместо того, чтобы что-то, наконец, решить, я лежал под землёй и вслушивался в шаги Лады, идущей на встречу с Лонгвеем, в шелест поднятой его силой воды, в шаги других студентов и инспекторов порядка…

Как глупо.

Уже несколько раз я собирался убраться подальше, чтобы не слышать ничего, но всё ещё оставался рядом с ней, силился представить, как она выглядит этим утром, и что-то теснилось в сердце — колючее и раздражающее.

Пора уходить.

Я смотрел на окутывающую меня темноту, снова ощущал всю землю вокруг. Что-то мешало мне покинуть это место. Предчувствие, инстинкт…

Шаги. Чужие шаги, следующие за Ладой на некотором отдалении. Трое. Девушки. Нервно-уверенные.

Криво усмехаясь, я напомнил себе, что, хотя Лонгвею нельзя нападать на студенток, — иначе это привлечёт внимание и запустит расследование его личности, что закончится разоблачением, — помимо Лонгвея за Ладой следовал инспектор порядка, который должен предотвращать попытки запугивания.

Как и ожидалось, инспектор решительно преградил следующим за Ладой девушкам путь. Я выдохнул.

А потом услышал отголосок перезвона.

— Сто монет. Как договаривались, — донёсся девичий голос.

— Я ничего не видел, — ответил дежурный инспектор порядка и отступил, пропуская девушек.

Эти трое осторожно, почти беззвучно шли по дорожке. Инспектор порядка перебрался к дереву и прислонился к нему, чем-то позвякивая.

Снова послышались шаги и расслабленные голоса девушек и парней. Кто-то ещё направлялся в эту часть парка.

Не отрываясь от дерева, инспектор крикнул:

— Поворачивайте назад, сюда нельзя!

Беззаботный ритм шагов смешался, какой-то парень выступил вперёд:

— Кто ты такой, чтобы…

И осёкся, заметив инспектора порядка.

— Брысь! — добавил тот.

Бормотания, неуверенные переступания с ноги на ногу — эти близкие ко мне звуки мешали услышать происходящее за границей живой изгороди, единственное, что я ясно ощущал в стороне пруда — вибрацию воды от магии Лонгвея.

Самый безопасный вариант для меня — просто уйти. Его силы достаточно для защиты Лады от каких-то там студенток, а если из-за этого он раскроет свою личность — значит, такова судьба.

Студенты послушно отступали после приказа инспектора порядка. Тот оставался на месте и больше не позвякивал полученными деньгами.

Пора уходить.

Земля поддалась волевому усилию, плавно потащила меня через глубину. Пальцы чуть сжались, погружаясь в её прохладную и чуть влажную плоть. Там, где стена живой изгороди скрывала меня от взгляда инспектора порядка, дёрн раскрылся лепестками, и пласты земли послушно вытолкнули меня на поверхности, поднимая в вертикальное положение.

На траве и листьях мелко подрагивали капли недавнего дождя. Воздух был пропитан потяжелевшей от магии влагой. Даже здесь, в полусотне метров от эпицентра проявления силы морского дракона, я ощущал отголоски его сдерживаемой мощи.

Заложив руки за спину, ступил на дорожку. Мои мягкие шаги утонули в шелесте листьев и отдалённых голосах.

— …ты выбрала себе спутника по статусу!

По вибрации земли я знал, что там, где это сказали, находились только Лада с Лонгвеем и эти три явившиеся для скандала девицы.

У меня нервно дёрнулись губы, а в груди острым комком зародился смех: знала бы говорившая, чей статус принижает… Соблазн посмотреть, надолго ли хватит терпения Лонгвея и как изменится лицо девушки в момент осознания его настоящей личности, был велик.

Я остановился, так и не опустив поднятую ногу на дорожку, замер в этом неловком положении, напоминая себе о благоразумии.

— Не то что бы мне требовалось твоё одобрение, — фыркнул Лонгвей, — но с тем, что Лада выбрала правильного спутника, я согласен.

Прикрыв глаза, я завершил шаг и продолжил свой путь к месту событий.

— Такой же наглый, как она. Как ты, мелкий баронишко, смеешь разговаривать со мной столь дерзко?

Привычная мягкая улыбка уже исказила мои губы, всему моему телу я старался придать успокаивающую твёрдость, идеально подходящую для противодействия эмоциональным выпадам.

Бесчисленные капельки влаги, недавно так явно дрожащие, внезапно застыли.

Значит, Лонгвей взял себя в руки.

— Род маркизов Гафо, похоже, считает себя высшей властью в империи, — ледяным тоном произнёс он.

Я дрогнул — в этот момент голос Лонгвея был настолько похож на речь его отца, что я почти ожидал увидеть за очередным поворотом дорожки императора.

— Не упоминай мой благородный род своим грязным ртом!

— Хах! — небрежно усмехнулся Лонгвей.

И перед моими глазами снова встал император: мерцающие драгоценными камнями имперские шёлковые одежды, одна рука заложена за спину, а другая небрежно покачивается в такт словам, взгляд глубок и тяжёл, словно многотонная плита.

— Весело, да? — осведомилась девица Гафо. Одна из «великой пятёрки» — горячая южанка Чиэра. — Посмотрим, как долго ты будешь смеяться, когда на своей шкуре почувствуешь силу моей семьи!

Скорее всего, сейчас Лонгвей, подобно своему отцу, смотрел на них с надменным презрением, считая спор ниже своего достоинства.

На этот раз заговорила другая девушка:

— Вот именно! Власть Гафо простирается на всю империю! Ни в Академии, ни в твоём захолустье ты не спрячешься!

— И если ты не сирота, как эта убогая, — добавила вторая подпевала маркизы Гафо, — то тебе, прежде чем дерзить, стоит подумать о благополучии своих родственников.

— Пока не поздно, вставай на колени и моли о пощаде, возможно, госпожа Чиэра тебя простит!

Ветер всколыхнул живую изгородь, солнце особенно ярко вспыхнуло в одной из капель, почти ослепив меня. Продолжая улыбаться, я приподнял руку закрываясь от света, и вышел из коридора живой изгороди к газону, окружавшему пруд.

Три девушки стояли спиной ко мне в напряжённых позах. Трепещущие на ветру шифоновые элементы их платьев с узкими силуэтами, перекрывали обзор на Ладу и Лонгвея.

Я шагнул в сторону. Лонгвей стоял, укрыв Ладу шёлком своего рукава и потоком воды, продолжающим его одеяние, словно хрустальное крыло. Лицо Лада спрятала на его груди, его пальцы мягко касались её уха и путались в светлых волосах. Он смотрел на неё, а не на вздорных девиц, и его густые ресницы отбрасывали на лицо длинные тени. Чёрные пряди его хвоста закручивались ветром, смешиваясь с волосами Лады.

Это была очень трогательная и раздражающая сцена. Я застыл, сжимая убранную за спину руку в кулак, а другая так и осталась в приподнятом положении, хотя мне больше не нужно было закрывать глаза от ярких бликов. Кончики пальцев задрожали.

Стоявшая в центре тройки нападавших Чиэра вскинула голову:

— Барон, как-тебя-там, — она небрежно помахала рукой, — если не хочешь проблем, просто убирайся отсюда.

Погладив Ладу по волосам, Лонгвей поднял голову. По мне он мазнул безразличным взглядом, только ресницы чуть дрогнули, и уставился на Чиэру.

— Ты в своём уме? — спросил он прямо.

— Хотел бы задать тот же вопрос, — резко добавил я.

Три девушки аж подскочили от неожиданности и отшатнулись в сторону. Лада приподняла голову и покосилась в нашу сторону. В её влажном глазу блестели слёзы.

Опять её запугивали.

Я гневно посмотрел на Лонгвея: почему даже под его защитой она плакала? Он что, совсем не способен о ней позаботиться?

Чиэра смотрела то на меня, то на Ладу. Её спутницы — только на меня. И неожиданно кокетливо. Держать любезную улыбку мне становилось всё труднее. Взгляд так и норовил вернуться к Ладе, но я упрямо смотрел на Чиэру.

Сцепил руки за спиной и вышел вперёд. Это простое, но сильное в своей основе движение из-за бурлящей в моей крови магии, подавило её волю. Щёки Чиэры зарумянились, поза стала податливее. Приближаясь к ней, глядя сверху, позволяя магии мощно циркулировать в теле, я разливал вокруг свою силу.

Спутницы Чиэры тоже покраснели. Она, закусив губу, тряхнула волосами, и в её тёмных глазах появилось упрямство, магия забурлила и в ней тоже, борясь с моей подавляющей аурой.

Я остановился:

— Просто скажи, зачем ты это делаешь? — любезно уточнил я. — Какой смысл в запугивании вольной слушательницы не слишком высокого происхождения? Зачем это тебе, наследнице маркиза Гафо?

Её глаза раздражённо сузились, губы сжались. Протестующе задрав подбородок, она выдернула из-за пояса платья веер. Он щёлкнул от резкого раскрытия и затрепетал в её руке, встряхивая завитки выпущенных у висков локонов. Обмахиваясь, Чиэра гневно скосила взгляд на выпрямившуюся Ладу, которую Лонгвей ещё прикрывал рукой и щитом из воды, потом стрельнула в меня недовольным взглядом и с щелчком закрыла веер. Чиэра посмотрела в сторону.

Опять эти игры. Прикрыв веки, я тяжело вздохнул, вновь принимая тот печальный факт, что общение элит больше похоже на театральную постановку, где все играют ради своих неопределённых целей.

Вновь вскинув голову и упрямо выпятив подбородок, Чиэра величественно сообщила:

— Потому что она не подчинилась.

— Ч-что? — едва слышно переспросила Лада.

Чиэра дёрнула уголком губ и, взмахивая сложенным веером, пояснила:

— Когда мы, самые благородные леди Академии, решили, что ты, Марс, выберешь кого-нибудь из нас пятерых, остальные должны были подчиниться. Не все сразу приняли это, но, в конце концов, даже самые упрямые склонились перед нашим решением, и только она, — Чиэра злобно ткнула веером в сторону Лады, — посмела проигнорировать наше требование. И кто? Она — всего лишь баронесса. Ни семьи, ни протекции, ни богатства. Да она даже магией своей пользоваться не может!

Я едва удержался от того, чтобы посмотреть на судорожно вдохнувшую Ладу. Нахмурился: похоже, денежные вливания помогли Чиэре не только устранить инспектора порядка, но и заглянуть в медицинскую карту Лады. Вряд ли она сама признавалась в том, что больше не может использовать свою силу.

— Она должна была понять, где её место! — недовольно пояснила Чиэра. — А она посмела жаловаться на нас инспекторам порядка, из-за чего нас отчитали, как простых студенток! Назначили наказание! Это так унизительно! Немыслимо! Я собиралась лишь немного проучить её, чтобы в следующий раз она не оскорбляла тех, кого не может позволить себе оскорбить. Ей бы стоило сказать спасибо за науку, а не прятаться!

На площадке перед озером воцарилось молчание. Обращённый на меня взгляд Чиэры стал ещё упрямее, она выше задрала подбородок.

Её подпевалы подошли ближе к ней, повторяя бунтарский жест вздёрнутых подбородков и выпяченных грудей. Они были не так очаровательны, как жгучая брюнетка Чиэра, но платья с вытянутым прямым силуэтом и трепещущий шифон придавали их образам невинность и лёгкость. Можно было сказать, что против меня стояли три нежные красавицы, только их сердца были настолько гнилыми, что становилось тошно…

Тишину нарушил мрачный голос Лонгвея:

— Академия и её обитатели не перестают меня удивлять.

Мало знакомый с ним дракон мог подумать, что на девушек он смотрел со сдерживаемым гневом, но я прочитал на его застывшем лице безграничное презрение.

Лада положила ладонь на его грудь и мягко оттолкнулась, выпутываясь из его защитных полуобъятий. Я уставился на влажные носки своих ботинок и с трудом удержал поползшие вверх уголки губ.