36: Марс

Синие, влажные глаза Лады делали меня почти немым. Я набирал воздух в лёгкие, собирался заговорить — и бессильно выдыхал под звон склянок и шелест шёлка.

Лекарственные, цветочные и пряные ароматы смешивались, порождая то приятные, то слишком резкие запахи. Дождь прекратился, тёплый свет заходящего солнца золотил растрёпанные волосы Лады. Иногда её ресницы опускались, но в эти моменты бледное лицо выглядело так беззащитно-трогательно, что я опять не мог ничего сказать.

Она снова подняла на меня мягкий вопросительный взгляд.

— Готово! — Лонгвей встрял между нами.

В его пальцах блестели три пробирки с голубой жидкостью. Казалось, Лонгвей не заметил возникшей неловкости, но его улыбка была слишком широкой, чтобы я поверил в её искренность.

— Держи! — Лонгвей вложил одну пробирку в руку Лады.

Вторую протянул мне.

А третьей по очереди отсалютовал нам. Вдыхая резкий мятный аромат, я посмотрел, как Лонгвей проглотил содержимое, а сам медлил.

Неужели боюсь, что он меня отравит?

Мысль была нелепой. Я смело приложился к своей порции морозящего внутренности отрезвляющего зелья и сдержал порыв выплюнуть и откашляться. Лада неуверенно смотрела на нас.

Морщась, Лонгвей вытер губы рукавом и ободряюще потряс пустой пробиркой:

— Не бойся, пей!

Лада приподняла голову и осторожно глотнула зелье. Лонгвей застыл, уставившись на её открывшуюся взору шею. Мышцы слегка подрагивали при каждом судорожном глотке, подчёркивая её изящество. Белая кожа напоминала драгоценный нефрит, создавая иллюзию хрупкости.

Но хрупкость была вовсе не иллюзорная.

Лицо Лады забавно скривилась, она осуждающе покосилась на Лонгвея слезящимися глазами, но не стала ругать опаляющий вкус зелья.

— Прости, это не может быть вкусным, — развёл руками Лонгвей и выхватил из её пальчиков пробирку, помахал в сторону алхимического стола. — А теперь помогите мне прибраться!

Естественно, мы сразу принялись помогать ему скрыть следы «преступления» в лаборатории больницы. Зелье, сваренное Лонгвеем, начисто уничтожит не только запах алкоголя, но и его присутствие в крови, так что даже самая пристальная проверка, в том числе анализы, не сможет выявить нашу причастность к распитию запрещённых напитков.

Лада, раскладывая коробочки и банки с использованными ингредиентами на полки, постоянно поглядывала на Лонгвея, который магией воды вычищал стол и перегонный куб. Я возвращал на места инструменты, ступки и ножи, и мне хорошо было видно это безмолвное взаимодействие.

— Лада, ты что-то хочешь спросить? — не выдержал я.

Лонгвей резко повернулся к ней, но подчиняющаяся ему вода послушно продолжала убирать с перегонного куба следы использования.

Смущённо потупив взгляд, Лада неуверенно посмотрела на Лонгвея и спросила:

— Почему ты так хорошо знаешь этот рецепт?

Я фыркнул, не сдержав смешка. Лонгвей бросил на меня недовольный взгляд, а затем многозначительно поведал:

— У меня был хороший учитель алхимии. Он постарался подготовить меня ко всем случаям жизни. Я знаю много рецептов на память и умею их варить.

Поджав губы, я снова фыркнул, хотя теперь тише, и отвернулся, не принимая его очередной укоризненный взгляд.

Его слова не были совсем неправдой. Но зелье это Лонгвей выучил раньше, чем мастер решил нам его преподать. Я мог бы сказать в его защиту, что рецепты и идеальное исполнение списка ключевых зелий, в том числе этого, — сжигающего алкоголь и позволявшего двое суток после употребления не пьянеть от любого объёма выпитого, — в голову Лонгвея вбивали основательно, поэтому так лихо его сварить он смог не из-за каких-то постыдных привычек. Но не стал этого делать.

Усердно проверяя, правильно ли разложил по местам инструменты, я между лопаток ощущал зуд от тяжёлого взгляда Лонгвея. Кажется, он злился на мои неуместно намекающие на плохое смешки, но не стал оправдываться. То ли полагал, что для простого барона такая подготовка в зельеварении может показаться подозрительной, то ли опасался, что я снова начну фыркать, и его объяснения будут выглядеть пустыми оправданиями…

Мы за двадцать минут привели лабораторию больницы в полный порядок и закрыли за собой дверь.

В полумраке коридора наши фигуры казались тёмными, размытыми пятнами. Следовало торопиться, но мы почему-то стояли на месте и молчали.

Я не хотел оставлять Ладу одну.

Лонгвей, наверное, тоже.

Но нужно было это сделать.

Я положил ладонь ей на плечо. Лада замерла и чуть повернула ко мне голову. Со странным чувством в душе я повторил нашу прежнюю договорённость:

— Сейчас ты пройдёшь в раздевалку, сядешь под стойку и не будешь выходить, пока не появятся целители или инспекторы порядка. Лучше, если это будут целители. А нам… нам придётся уйти.

Последнее прозвучало до отвращения неуверенно.

— Но ты не бойся, те инспекторы тебя не видели, — Лонгвей придвинулся к ней и тоже коснулся плеча. — Скажешь, что испугалась великой пятёрки, спряталась здесь сразу после разговора с этими девицами, а нас не видела и ничего не знаешь. Ты ведь сможешь соврать?

Лада не слишком уверенно кивнула. Мы с Лонгвеем одинаково тяжело вздохнули и переглянулись.

— Ты справишься, — я ободряюще погладил её по плечу.

Лонгвей не отставал:

— Вали всю вину на нас: мы плохие парни, втянули тебя в неприятности и бросили на произвол судьбы.

Она опустила голову.

Я дёрнул Лонгвея за широкий рукав. Сердце ныло от нежелания уходить, бросать Ладу одну, но тройной сигнал призывал всех студентов вернуться в свои комнаты, и мы подозревали, что всех ждёт проверка в связи с проникновением на склад и покушением на священные винные запасы.

Поэтому мы тайком проникли в лабораторию и вместо срочного возвращения в дортуар тратили время на изготовление зелья. Теперь нам с Лонгвеем необходимо пробраться в свои комнаты.

— Идём, — я потянул, преодолевая его сопротивление. — Даже если проверку начнут со старшекурсников, нам нельзя слишком задерживаться.

Игнорируя странные ощущения в груди, я не позволял себе обернуться. Боялся, что хрупкая фигура Лады повлияет на моё решение. Лонгвей же, пользуясь моей тягловой силой, шёл задом наперёд, чтобы как можно дольше смотреть на неё.

И чем дальше по коридору приходилось его тянуть, тем крепче сжимались зубы. В груди становилось тесно от нарастающей злости.

Перед поворотом в соседний коридор Лонгвей упёрся сильнее.

— Прекрати спектакль, — прошипел я и рывком втянул его за поворот, благо рукав был крепким, выдержал это давление.

Лонгвей лишь чуть качнулся и быстро восстановил равновесие, попытался из-за угла снова посмотреть на Ладу, но я тащил его на буксире.

Лонгвей опять упёрся. И мне пришлось остановиться. Злость разгоралась: из-за его упрямства, из-за того, что он не понимал — с нынешней личностью мы для Лады не защитники, а если он раскроет свою настоящую личность, проблем у неё будет намного больше. Если она вообще выживет! Но Лонгвей, похоже, об этом не думал. Не думал о том, что нам надо скорее возвращаться и сделать всё возможное, чтобы нас не связали с происшествием на складе, чтобы к этому не приплели Ладу, а это случится, если нас двоих идентифицируют, как нарушителей.

Мы должны вернуться в дортуар как можно скорее! Скрипя зубами, я снова дёрнул Лонгвея за шёлковый рукав, и ткань затрещала под моими когтями.

— Прекрати меня тянуть, — прошипел Лонгвей.

Я повернул голову. В полумраке его глаза отливали цветом морской волны. Это сияние подсвечивало скулы, превращая светлое лицо в подобие фарфоровой маски. Лонгвей не раздувал ноздри, не щурился, только сжатые губы выдавали его раздражение.

«Прекратить тебя тянуть?!» — хотел крикнуть я. И высказать всё, что думаю об этой глупой ситуации!

Но вместо этого разжал пальцы, отвернулся и зашагал дальше по коридору — к лестнице, ведущей в подвал, из которого я проложу тоннель до дортуара. И если Лонгвей не хочет добираться туда простым и незаметный способом… что ж, пусть сам решает эту проблему, раз он такой взрослый и самостоятельный!