46: Марс

Бам! Бам! Бам! Кулак врезался в стену грота, каменные блоки хрустели, трескались, окровавленные осколки сыпались вниз, мерцая в зеленоватом свете маленького фонаря. Кровь капала на землю. Хрустели сами кости. Замерев, я уставился на стену передо мной. Без магии простыми ударами разрушить этот декоративный грот я не мог: трещины проникали на ширину всего пары ладоней. Осыпавшиеся осколки были мизерной частью целого. Мои удары, вся сила и выносливость тела, которыми я гордился в фехтовании, были абсолютно бесполезны при столкновении с превышающей меня размерами каменной конструкцией.

В наступившей тишине снова послышалась музыка, напоминая об оставленном за спиной развлекательном доме, полном напыщенных, самовлюблённых, уверенных в своих силах студентов. Я даже различил смех…

— Р-р-р! — снова ударил камень. И ещё раз. И ещё.

Бил до онемения в кулаке. Рыча. Моя кровь покрывала камень, просачивалась в трещины. И, наконец, магия сорвалась с привязи, грот рассыпался на мелкие осколки, хороня под собой фонарь. Резко стало темнее. Но не совсем. Свет окон просачивался сквозь череду кустарников, и свет звёзд смягчал мрак ночи. Я тяжело вдыхал прохладный воздух, пропитанный сладостью османтуса и металлическим запахом крови.

— Р-р-р!

Я запрокинул голову. Я почти задыхался.

Лонгвей… Он не готов взять власть в свои руки. У него нет на это сил. А главное — у него нет желания. Я говорил с ним. Я догадывался ранее, но сегодняшний разговор это окончательно прояснил: Лонгвей либо станет марионеткой имперских военных и чиновников, либо умрёт.

Политически он не способен мне помочь. Его отец убил моего отца, и я должен отомстить. Сторона Лонгвея заведомо проигрышная. Вроде мне должно полегчать от того, что выбора, по сути, нет, и мне прямая дорога исполнять наказ отца в стан сопротивления, где предлагают поддержку в возвращении Бергхольда… Так почему так погано на душе?

Я же должен радоваться, что дальнейший путь определился, не надо больше метаться между вариантами, достаточно пойти, выполнить свою миссию и получить награду…

И ведь знаю, что проблема не в моём недоверии бывшим соратникам отца.

Просто… мы с Лонгвеем так хорошо говорили сегодня. Его воодушевление в поиске Артефакта, его надежды, восторг, с которым он рассматривал рельефы, передававшие историю поклонения Артефакту и его даров. Сюжеты почти всех картинок мы знали из императорского архива и данных клуба Поиска, нашлось всего три неизвестных ранее сюжета, почему-то расположенные рядом: воину в древних имперских доспехах даровали диск с отверстием в центре. В руки девушки в платье прошлого века опускался маленький кубик, словно миниатюрная копия Артефакта, и мужчина в современной одежде поднимал к небу куклу. Последний сюжет… не знаю, разглядел ли Лонгвей на маленькой кукле формальный императорский наряд, но я это заметил. В сочетании с современной одеждой просителя я почти уверен, что это была сцена исполнения желания избавиться от императора. Что до первого неизвестного сюжета… диск с отверстием в центре у имперцев означал небо. Не показывал ли нам Артефакт момент дарования небесного мандата предку Лонгвея? И если это так, то, получалось, два из трёх расположенных рядом неизвестных сюжета имели прямое отношение к Лонгвею. Может, и картинка межу ними тоже как-то с нами связана?

Закрыв глаза, я попытался думать об этом, но… снова видел перед собой Лонгвея, бегающего перед этими рельефами, трогающего их:

— Это так здорово! Так интересно! Артефакт заметил! Мы на верном пути!

Его улыбка, сияющие глаза, взлохмаченные волосы, грязь на лице и одежде, полный восторг в каждом движении — Лонгвей всё ещё такой незрелый. Он на два года младше меня.

Я должен ненавидеть Лонгвея за то, что он наследник семьи, завоевавшей моё королевство в кровопролитной войне. Семьи, лишившей нас свободы. Он сын того, кто хладнокровно убил моего отца, а меня фактически захватил в плен, отрезав от родины и возможности сделать хоть что-то, но…

Но я видел в Лонгвее мальчика, плакавшего из-за смерти мамы. Мальчика, столько раз бунтовавшего против отца-императора, который ради сохранения своей чести не объявил об убийстве мятежниками своей жены. Вместо этого он заставил двойника выполнять её роль при дворе. И заставил Лонгвея на всех церемониях отдавать этой женщине почести как своей матери. Я видел мальчика, который заступался за меня перед другими имперцами. Втягивал меня в свои проказы. Вместе со мной отбывал наказания, когда нас ловили. Помогал мне разбираться с уроками, если я что-то не понимал.

Десять лет мы жили бок обок, как братья, деля и радости, и горести, вместе презирая холодную церемониальность Золотого города, разделяя неприязнь к самовлюблённым чиновникам и военным и тяжесть предначертанных нам судьбой ролей.

Сколько раз я думал убить Лонгвея. А теперь, когда есть реальная возможность убить, меня заполонили воспоминания о совместном взрослении, о том, что Лонгвей всегда мне доверял, о том, что он совсем не походил на типичных имперцев, совсем не хотел править этими завоёванными королевствами…

Как я получил в наследство от отца миссию освобождения Бергхольда и мести, так Лонгвей получил в наследство от отца империю и всю завязанную на неё ненависть.

Мы просто пленники обстоятельств.

И нам обоим это не нравится.

Я пнул осколки камней, они веером разлетелись в стороны, застучали друг о друга. Музыка ещё играла. И я точно расслышал смех.

— Согласен, эти ребята бывают довольно утомительными, — лениво заметил Ромальд Велоци.

В темноте вспыхнул огонёк, озаряя его красивое лицо. Он всё это время стоял, прислонившись к дереву. Огонёк потускнел, остался только маленький тлеющий «уголёк» на конце тонкой белой палочки. Ромальд убрал её от губ, и его лицо утонуло в темноте:

— Ты достаточно успокоился?

Я тряхнул ноющей от боли рукой, осторожно пошевелил пальцами — кажется, хруст костей послышался, или травма не очень сильная. Свободной рукой я пригладил растрепавшиеся волосы, собирался застегнуть воротник рубашки, но плюнул на это дело: идеальным обликом и хорошими манерами мои проблемы не решить, так какая разница?

— Да, я достаточно успокоился.

— Тогда, будь добр, верни этот злосчастный грот в нормальное состояние. Их в парках, конечно, полно как собак нерезаных, но всё равно найдётся какой-нибудь зануда, который не досчитается конкретно этого. А мы тут как бы за порядок отвечаем и не должны цензоров раздражать.

Плюнуть бы на всё это, выругаться и просто уйти. Но… Я вздохнул, собрался с мыслями и обратился к магии.

Лишние неприятности мне ни к чему. Да и Ромальд Велоци, несмотря на южную горячность, парнем был неплохим — судя по тому, что я о нём знал и сегодняшнему более тесному знакомству.

— Спасибо, — поблагодарил он, когда камни собрались вместе.

В свете поднятого наверх грота фонаря стало очевидно, что «грот» утратил свою прежнюю живописность и теперь напоминал скорее кучу экскрементов, чем украшение парка, но Ромальд никак это не прокомментировал.

Вспышки «уголька» время от времени подсвечивали его лицо. Он так и стоял под деревом.

— Не обращай на этих идиотов внимания, — неожиданно сказал Ромальд. — Мы так кичимся отказом от животной формы в пользу цивилизованной, но, несмотря на все эти модные наряды и достижения в науке, мы по-прежнему просто звери, готовые укусить и загнать слабого.

Зубы скрипнули: я взращён на вере в силу Бергов, всё моё мировоззрение формировалось на гордости за мою сильную семью, уверенности в нашем могуществе, ощущении принадлежности к силе, и даже после утраты свободы я отчаянно старался стать сильнее хотя бы как фехтовальщик, чтобы в каком-то аспекте сохранить доказательство силы Бергов… А теперь меня так прямо назвали слабым, и мне нечего ответить.

Я был слаб. А без императора превратился в добычу. Какая ирония: убийца моего отца растил и воспитывал меня, стал моей опорой и единственной настоящей защитой.

— Ха-ха-ха! — я отрывисто и горько усмехнулся звёздному небу и полностью повернулся к едва видимому силуэту Ромальда.

«Уголёк» продолжал выдавать его присутствие.

— Почему ты не пытаешься укусить меня и загнать? — спросил я.

Меня не слишком интересовал ответ на этот вопрос, в конце концов, земли маркиза Велоци находились достаточно далеко от Бергхольда, чтобы у нас не возникало ни конфликтов интересов, ни завоевательных намерений.

Бергам и Велоци нечего было делить, не за что было мстить. И не всем требовалось самоутверждаться через насмешки и издевательства.

— Потому что я тебя понимаю, — ответил Ромальд и тяжело вздохнул.

Он повернулся в сторону здания, в котором веселились приглашённые на его день рождения гости. Там музыка… смех… свет… тепло… а мы двое торчали здесь в темноте и прохладе ночи.

На какие-то объяснения я не рассчитывал, мне действительно было неинтересно, потому что все мысли занимали куда более важные вопросы: сдержат борцы за освобождение своё обещание вернуть мне Бергхольд? На каких условиях? Чем мне придётся расплачиваться? Не станет ли всё ещё хуже?

— Я правда понимаю твои проблемы, потому что сам нахожусь в тяжёлом положении. — Ромальд зачем-то решил объясниться. — Конечно, не настолько тяжёлом, как твоё. Но, если честно, я бы предпочёл оказаться на твоём. Чтобы у меня не было семьи, чтобы мои земли можно было спихнуть на кого-нибудь другого, а я мог спокойно свалить куда глаза глядят и не быть никому обязанным.

В груди полыхнул гнев, и я почти зарычал:

— Как ты можешь такое говорить, идиот? Ты хоть понимаешь, что значит гибель всей семьи? Что значит быть одному? Без поддержки! Барахтаться во всём этом, бросить земли, за которые ты должен отвечать!

— Кому должен отвечать? — фыркнул Ромальд. — Как будто у земель не найдётся другой покровитель! Все эти бредни о семейном долге и чести…

— Как ты можешь такое говорить?!

— Да легко! Может, у тебя была какая-то особенная семья, которая не взваливала на тебя непонятные утомительные обязательства и не ограничивала тебя во всём, а меня тошнит от этого долга аристократа! Ты весь такой несчастный бегаешь по Академии, пытаешься со всеми подружиться, ищешь поддержки вместо того, чтобы просто получить образование, найти службу по душе, жену по сердцу, а не из политических соображений, и жить счастливо. Я бы правда хотел оказаться на твоём месте, но я не могу, потому что семья этого не позволит. Меня вытащат из любой щели, в которую я забьюсь, а если я посмею жениться на какой-нибудь «недостойной», — он почти выплюнул последнее слово, — то её просто убьют. Я как собака на привязи в строгом ошейнике. И ты думаешь, что это лучше только потому, что из-за этого всякие напыщенные придурки вынуждены уважительно ко мне относиться?

На его глубоком вдохе я не успел вставить и слова, как Ромальд выпалил:

— Да кому нужно их подхалимское уважение?! В чём смысл богатства и власти, если я не могу пользоваться ими на своё усмотрение и разделить с тем, с кем хочу? А ты, ты вот можешь выбрать любой путь, за тобой не стоит семья, готовая подрезать твои крылья. Но вместо того, чтобы воспользоваться этим уникальным для нашего происхождения положением, ты тут страдаешь, крушишь ни в чём неповинные гроты и упиваешься своим несчастьем.

Я открыл рот спросить, но Ромальд снова не дал мне издать ни звука.

— Вчера ко мне приехал отец. Приехал сообщить, что они готовы закрыть глаза на мои любовные похождения в Академии, но если эти отношения выйдут за пределы Академии, они… они… Ты хоть представляешь, что я чувствовал, когда мой уважаемый, любимый и всегда добрый отец с презрением называл мою любимую безродной подстилкой и обещал продать её в самый дешёвый бордель, если я посмею продолжить с ней отношения после того, как закончу обучение?

Теперь, когда Ромальд взял паузу отдышаться, мне нечего было сказать. Я этого не представлял. Отец в моей памяти всегда был образцом для подражания, кем-то возвышенным и благородным, я не представлял его, говорящим такие гадости.

— И всё потому, что мне уже приготовили выгодный семье брак, — прошипел Ромальд. — Как будто у нашей семьи недостаточно власти и влияния! Зачем вообще эта сила, если её нельзя использовать для того, чтобы жать счастливо? Зачем мы так упорно превозмогаем, копим, бесконечно наращиваем силы, если миллионы простых драконов живут без всего этого и продолжают жить?

Ромальд бросил почти догоревшую белую палочку с затухающей искрой на конце и злобно затоптал её в землю. Судя по последующему звуку, он ударился затылком о дерево и остался стоять неподвижно. Теперь его голос прозвучал тихо, бессильно:

— Ненавижу своё высокое происхождение. Если бы можно было поменяться, клянусь, я бы поменялся местами с тобой, схватил Джаэл и укатил в какую-нибудь провинцию служить мелким чиновником, брать такие же мелкие взятки, дружить с начальником и не думать обо всей этой идиотской политике и чести семьи. Ты из всех нас, благородных, счастливчик, просто не понимаешь этого.

— Счастливчик, — попробовал это слово на вкус и хрипло расхохотался.

Слова Ромальда могли бы быть правдой. Если бы не несколько «но».

В своих политических целях меня хотели использовать цензоры.

И тайные стражи тоже.

Оставаясь последним из Бергов, я являлся ключом к легитимному захвату Бергхольда.

А ещё я был связан с освободительным движением, за связь с которым по имперским законам полагается смертная казнь с конфискацией имущества. И это освободительное движение хотело, чтобы я помог им убить наследного принца, а в случае отказа они готовы отомстить.

Отказ любой из сторон грозит смертью.

Так что я определённо не мог схватить свою возлюбленную, укатить в какую-нибудь провинцию служить мелким чиновником, брать такие же мелкие взятки, дружить с начальником и жить простой непритязательной жизнью.

Я ещё более несвободен, чем Ромальд Велоци.