6: Марс

Туман плотно окутывал вагон-ресторан, как зримое доказательство полной блокировки поезда. На меня никто и не напал. Остановившие поезд полицейские были вежливы. Второй час я коротал время в разговорах с девушками, пока полицейские досматривали состав в поисках запрещённой литературы.

Несмотря на закрытость Золотого города и отстранение меня от дел, я знал, что после мятежа император изрядно закрутил гайки, и подобные обыски стали обыденностью. Неожиданная и для самих железнодорожников остановка на выборочную проверку была в пределах ожиданий, но заставляла меня нервничать. Возможно потому, что я покрывал побег Лонгвея и боялся разоблачения и кары. Я не мог отделаться от ощущения, что поезд досматривали из-за меня, что это всё — просто отсрочка моего возвращения в Золотой город, игра на нервах, издёвка соглядатаев, прежде чем снова меня запереть.

Я ждал, что полицейские или тайная стража подойдут к столику и сообщат, что моя прогулка окончена, и эта подспудная тревога не осталась незамеченной.

— Марс… — спасённая от душа из кофе шатенка, оказавшаяся баронессой Мальдиб, тревожно заглядывала мне в глаза, — вас что-то беспокоит? Вы что-то особое оставили в купе?

Меня беспокоило то, что меня в любой момент могли арестовать!

— Я ожидал, что в это время уже буду любоваться пригородом Академии. — Я ощутил фальшивость своих интонаций. Улыбнулся. — К счастью, присутствие столь прекрасных леди скрашивает эту досадную задержку.

Баронесса Мальдиб чуть потупила взгляд. Одна её спутница смотрела на меня с подозрением, вторая — Сянцзян — недовольно прищурила узкие тёмные глаза, своей формой напоминавшие об обитателях Золотого города и тайной страже.

Беспокойство трёх баронесс можно было понять: вдруг я столь обеспокоен потому, что везу нечто запрещённое, и это бросит подозрения на них? Им-то откуда знать, что это не так.

Если не считать провозимого тайком наследного принца.

От нехорошего предчувствия вдоль позвоночника пробежал холодок: сможет Лонгвей не выдать себя подозрительным поведением? Не заметит ли мою нервозность мой тайный соглядатай?

Мысленно ругая себя за то, что пошёл на поводу у Лонгвея, скользнул взглядом по сторонам. В вагоне-ресторане прибавилось пассажиров из тех, чьи купе уже досмотрели. Взрослые, такие же подростки, как я, и даже один мальчик лет семи в сопровождении матери и старшего брата. Им вроде бы ничто не угрожало, но что-то тревожное витало в воздухе.

Опасение…

Не я один ощущал себя не в своей тарелке, хотя как раз у меня были поводы беспокоиться: врагом мог оказаться любой. Понимание этого давило на плечи постоянно, а сейчас ощущение усилилось многократно. Придавливало к полу так сильно, что я почти задохнулся. Зачем отец так рано посвятил меня в миссию рода Бергов? Зачем рассказал мне, ещё ребёнку, так много? Почему не запер меня в моей комнате в день последнего своего разговора с императором? Неужели отец не хотел надёжно уберечь меня, тогда ещё восьмилетнего, от таких знаний?

Голос, звук резко открывающейся двери — и я очнулся от приступа малодушия.

Да, знания об освободительном движении лишили покоя, порой были горьки, но зато я видел поболее многих, и лживая доброта императора не могла меня обмануть. Осторожность знающего об истинном положении дел куда лучше спокойной слепоты, из-за которой можно умереть, даже не поняв, от чего именно.

Я же имел возможность нанести удар первым.

— Это просто возмутительное хамство! — вошедший в вагон-ресторан молодой человек с густой чёрной шевелюрой и блекло-серыми глазами взмахнул рукой. — Какое право имели эти холуи обсуждать содержимое моего чемодана? — Он оглянулся. — Вот скажи, Фенг Ин, имели ли они право обсуждать то, что не касается их непосредственной службы?

За ним шёл подросток-имперец, чьи раскосые глаза были настолько широко распахнуты, что почти сравнялись размером с нашими. Только два удара сердца спустя я понял, что этот встревоженный подросток, названный Фенг Ином — Лонгвей. С этой новой внешностью он совсем не походил на себя и казался старше.

Судя по растерянному лицу, жизнь вне Золотого города продолжала его удивлять.

Я должен его убить.

Без наследника, с больным правителем империя не сможет удержать в своём составе завоёванные страны. Бергхольд освободится, я вернусь домой, на земли, которыми правили мои предки. Вернусь не заложником, а тем, кто восстановил родовую честь и отомстил за отца. Не будет стражи Золотого города, соглядатаев, цензоров, и больше никто не сможет обвинить мою семью в предательстве интересов своих подданных и союзников.

Сероглазый брюнет рухнул на кресло возле свободного столика и грозно переспросил:

— Так что ты думаешь, Фенг Ин? Или предпочтёшь поджать хвост, как остальные трусы? — он посмотрел на дверь, но за ними в вагон-ресторан никто не вышел, и брюнет презрительно фыркнул.

Он притягивал всеобщее внимание громкостью голоса и активной жестикуляцией, самими словами! Лонгвей нашёл меня взглядом и уголки его губ дрогнули, а плечи расслабились, словно он испытал невероятное облегчение, как только он понял, что я рядом. И это было настолько искренне, что я дрогнул.

Лонгвей обратился к своему новому знакомцу:

— Полагаю, полицейские просто не могли промолчать, увидев такие откровенные фотографии. Прекрасное развязало их языки!

Настроение в вагоне-ресторане менялось молниеносно: от насторожённости — к возмущению громким пассажиром и шоку от подобной фривольности. Теперь внимание приковал сам Лонгвей, все безмолвно задавались вопросом, не ослышались ли они по поводу «откровенных фотографий»?

Теперь уголки губ Лонгвея приподнялись более явно. Он тяготился чопорностью Золотого города и чёткостью его церемоний, но внимание к себе любил и сейчас вновь на миг задержал на мне взгляд, будто ожидая похвалы за то, как ловко перетянул внимание пассажиров на себя. Лёгкий румянец на щеках выдал его смешанное с удовольствием смущение.

Глупый мальчишка не понимает, что ему нужно вести себя как можно более тихо, если и правда хочет попасть в Академию без помех.

Брюнет, оценив его фразу, рассмеялся:

— Ты прав, мой друг, ты абсолютно прав! Думаю, стоит простить этих остолопов в погонах. — Он щёлкнул пальцами. — Официант, кофе нам! Чёрный.

На него смотрели… странно. Не то чтобы полицейские были истиной в последней инстанции, но такие высказывания могли обойтись дорого. Баронесса Мальдиб отвернулась к окну, за которым по-прежнему стояла пелена созданного магией тумана, который не позволял покинуть поезд или незаметно выкинуть контрабанду. Её примеру последовали все восемь присутствовавших здесь взрослых, а вот студенты были не столь категоричны, хоть и поглядывали на него больше искоса.

Лонгвей, помедлив, сел напротив брюнета. Тот с превосходством оглядывал остальных посетителей вагона-ресторана и кривил губы:

— Только трусы и остались. Ну, чего вы боитесь? Если при вас нет ничего запрещённого, то нечего прятаться по углам от этой зажравшейся шушеры. Вы аристократы или фермерские кролики, трясущиеся по своим клеткам?

У меня глаза распахнулись так же неестественно широко, как у Лонгвея до этого: этот парень что, идиот? Или порядки в империи оказались не такими строгими, как я предполагал по доходившим до Золотого города слухам? Вроде бы нет, да и за пару дней «в бегах» я успел убедиться в строгости властей.

Или этот парень провокатор? Уж больно цепкие взгляды бросает он на окружающих, оценивает реакцию.

А может… причина столь дерзкого поведения — ослабление императора? Вера в то, что он больше не встанет, а его сын не сумеет удержать завоёванные земли?

Моё пристальное внимание дерзкий брюнет заметил со второго раза, вздёрнул нос:

— Что смотришь? У тебя поджилки трясутся об одной мысли о полицейском досмотре и потому моё поведение кажется слишком удивительным?

Глупым или бездарно провокационным. И мешающим всем вокруг. Но озвучить это — усугубить ситуацию. К тому же парень действительно мог быть провокатором. Вот только от разумного анализа ситуации легче не становилось. Грызла изнутри, вспыхивала искрами гнева гордость последнего из Бергов. А в глазах брюнета горело искренне наслаждение бессмысленной бравадой, от чего ещё сильнее хотелось поставить его на место.

— У меня нет причин опасаться полиции, — годы практики в Золотом городе позволили мне ответить спокойно, несмотря на закипающую внутри злость.

— На самом деле это не повод для гордости, — брюнет вытащил из-за пазухи пиджака портсигар с потёртым гербом на крышке, но тот промелькнул слишком быстро, чтобы успеть его рассмотреть.

— А громкими разговорами мешать окружающим наслаждаться завтраком — это повод для гордости? — осведомился я, тщательно скрывая раздражение. — Или тебе настолько скучно, что приходится использовать столь глупые способы нарваться на дуэль?

Лонгвей чуть откинулся на спинку кресла и почти не сдерживал улыбки — вот кто бы с удовольствием посмотрел, как я с кем-нибудь смахнусь. Да и девушки рядом со мной переменили позы, я физически ощутил их возросшее любопытство.

— Дуэль… — брюнет покрутил в пальцах сигарету.

— У нас не курят, — очень любезно предупредил официант, принимая от бариста две чашки кофе.

— Ещё один раб правил! — брюнет помахал тонкой белой палочкой с табаком, прикусил её уголком губ и ехидно посоветовал. — Не бойся, именно курить я не собираюсь.

Слишком эпатажный.

— С кем имею несчастие общаться? — поинтересовался у меня брюнет.

Я терпелив, но этот паяц… умел раздражать.

— Герцог Марс Берг.

Волна охов и шепотков прокатилась по вагону-ресторану. Большинство здесь не были высшей знатью и не слышали, как я знакомился с моими внезапными попутчицами.

Брюнет неожиданно рассмеялся, выронил сигарету, попытался схватить её, но она соскользнула по пиджаку и закатилась под кресло. Брюнет только рукой на неё махнул:

— Э нет, благодарю за предложение, ваше сиятельство, но, боюсь, дуэль с четырёхкратным победителем всеимперского состязания фехтовальщиков в своей возрастной категории не то развлечение, с которым я хотел бы сталкиваться.

— Тогда и вам стоит вести себя пристойно, — отозвался я с намёком, — во избежание развлечений, с которыми сталкиваться не хочется… сударь.

— Барон Витольд Гадула, — кивнул брюнет и, вытащив ещё одну сигарету, добавил. — У вас и впрямь нет причин опасаться полицейских, верный слуга императора.

Внутри полыхнуло жаром. Вспышки эмоций — не лучший спутник для того, кто должен постоянно скрывать свои настоящие мысли. Но было в этом Гадуле что-то невыносимо раздражающее. Кровь закипала, норовила хлынуть к лицу.

И при этом я не мог отрицать его слов о службе императору. Провокатор Гадула или нет, есть здесь соглядатаи или нет, здесь был Лонгвей, и он, к счастью, после заявления барона смотрел на него, а не на меня.

Верный слуга императора… Мои зубы почти скрипнули. Глаза Гадулы чуть дрогнули — он отслеживал мою реакцию. А затем развернулся к Лонгвею и спросил:

— Так какие у тебя, говоришь, планы?

Официант поставил перед ними две чашки кофе.

Гадула будто позабыл о моём существовании. Лонгвей бодро отрапортовал свою легенду о планах поступить на государственную службу, за что тут же удостоился критики за выбор столь скучного поприща и не желание посмотреть мир, прежде чем бестолково положить жизнь на алтарь бюрократии. Говорил Гадула громко на грани приличий и ничуть не тяготился тем, что мешал остальным. Лонгвей удивительно внимательно слушал его рассуждения.

Ну а я вернулся к разговору с девушками. Они тоже ехали учиться, только не в Генеральную академию, а в Академию искусств для получения высшего музыкального образования. Полученное в Золотом городе воспитание истинного имперского аристократа позволяло мне достаточно разбираться в этой теме, чтобы поддерживать вполне живую беседу. Краем уха я отслеживал Лонгвея — он о чём-то бодро общался с этим Гадулой и не пытался следовать договорённости о розыгрыше знакомства со мной. Увлечённость Лонгвея новым собеседником легко распознавалась по восторженному блеску глаз, от них то и дело доносилось что-нибудь вроде «свобода воли», «право выбора». От них даже соседи по столикам отсели — от обвинений в вольнодумстве подальше.

Такими темпами наследного принца могли задержать за сомнительные разговоры и аннулировать его свидетельство о благонадёжности… Но, может, так будет лучше? Лонгвей не сможет помочь императору с помощью Артефакта, а мне не придётся пробовать на прочность дарованную небесным мандатом защиту…

Туман отхлынул от окон резко — с поезда разом сорвали покров, и солнечные лучи хлынули в вагон-ресторан, позолотили драгоценные столовые приборы, заблестели на лакированных поверхностях и великолепных рельефах.

И пока взрослые чинно сидели на местах, будущие студенты откровенно пялились в окна. Я тоже: у основания дорожной насыпи, лицом в траву и со скованными за спинами руками, держали трёх молодых человек и девушку. Рядом с ними разложили пачки листовок и книги, один полицейский составлял протокол, ещё пятеро просто смотрели.

— Кого-то всё же поймали с запрещённой литературой, — некто из студентов озвучил мою мысль.

И сразу стало пронзительно тихо. В эту тишину ворвался бодрый гудок паровоза, состав тронулся, зашуршали о рельсы колёса. Но гнетущая тишина держалась. Как будто кто-то незримый когтистой лапой схватил за горло и чуть сжал.

Император был без сознания, никто не знал его дальнейшей судьбы, но государственная машина работала. Лонгвей задумчиво смотрел в окно, за которым уже скрылось столь показательное зрелище.

Сердце снова тревожно стучало, но я улыбался и обсуждал достоинства и недостатки циней в исполнении разных мастеров, а впереди, на фоне гор, проступали силуэты пригорода. Саму Академию ещё не было видно, но я уже практически на её пороге, ещё немного, и моя мечта осуществится.

Я близко. Так близко.

Мои баронессы умолкли, сосредоточились на открывавшемся за окном видом. Как и прочие студенты. Даже барон Гадула смотрел туда. Но прежде, чем поезд снова начал тормозить, Гадула поднялся. Одёрнул пиджак и шагнул по дорожке между столиками. То, что он наклонился ко мне, не было неожиданным — я уловил первые движения и мог уклониться, но не видел угрозы.

Барон Гадула дружески похлопал меня по плечу:

— А фехтовальщик, ваше сиятельство, вы действительно отменный!

Но тон голоса — не было в нём восхищения, хотя в остальном не придерёшься. Его пальцы скользнули по воротнику у меня на шее, и я остановил порыв скинуть руку.

Кивнув несколько развязно, Гадула отправился прочь, а Лонгвей пошёл за ним. Кажется, этот новый приятель его изрядно впечатлил.

Ну и ладно.

Я обратился к спутницам:

— Полагаю, нам всем стоит вернуться в свои купе и приготовиться к выходу в город.

Договорённости с баронессами о совместной прогулке по пригороду, путь обратно в купе — всё это время я не находил себе покоя. То, что Гадула подсунул мне под воротник пиджака, жгло и кололо, хотя я прекрасно осознавал, что подложенная мне вещь никак не ощущалась.

И только заперев за собой дверь я быстро вытащил сложенную в несколько раз бумажку. Тонкую, почти невесомую — газетную. Развернул.

«Мы хотим поговорить о твоём отце и предназначении Бергов.

Приходи перед закатом в парк возле кладбища, скамейка возле статуи дракона земли».

Зубы скрипнули. Слишком неопределённое послание. То ли тайная стража пыталась вывести меня на чистую воду, то ли «Союз свободы», созданный для борьбы с тиранией императора, выжил после чистки бунтовщиков и хотел встречи со мной.