7: Лада

Карета замедлялась, я снова запустила руку в карман, чтобы сжать в руке кубик выгоревшего амулета. Луч вечернего солнца проникал внутрь, золотил беспокойные искорки пыли. За этой световой пеленой сидел Тримас. Он напряг и расслабил мышцы ног, его лицо чуть дрогнуло — неудивительно, даже у меня от долгого сидения почти всё затекло, чего уж говорить о практически старике.

Я стыдливо опустила взгляд: из-за моих страхов перед суетой вокзала пришлось путешествовать в карете. Из-за меня Тримас, единственный слуга семьи, переживший восстание, и заботившийся обо мне последние десять лет терпел такие неудобства, а я не могла переступить себя, не могла облегчить его состояние магией исцеления.

Грани кубика снова впились в ладонь. Боль… она не могла перебить горечь. В те страшные дни я лишилась не только привычного образа жизни, но и самой себя. «…Вы же маг жизни…» — вспомнился упрёк Клее, грудь снова наполнилась тяжестью вперемешку с чем-то колюче-удушающим. Слова инспектора до сих пор жгли, подтачивали и без того хилую уверенность в своих силах.

Маг жизни я теперь только по названию.

Цокот копыт стих. Не дожидаясь указаний, Тримас поднял с сидения кожаную папку и выбрался из кареты. Послышались мужские голоса. Мне сразу стало неуютно. Не хотелось выходить, сталкиваться с кем-то.

Очередной пропускной пункт — мы не один десяток таких миновали по пути в Академию. И останавливали нас почти на каждом, а когда останавливали — учиняли досмотр. Столь суровые условия оказались для меня неожиданностью.

Когда были живы родители, мы часто путешествовали, и таких строгостей точно не было! Ездили ли мы в пределах княжества или пересекали его границу — почти никому не было дела, полицейские вели себя любезно, следили за порядком, подсказывали дорогу, а не слетались стервятниками, чтобы выпотрошить чемоданы путешествующей аристократки.

Теперь все полицейские, как один, хмурые, насторожённые. Вот и сейчас, несмотря на то, что Тримас показал наши документы, объясняющие цель путешествия, послышался приказ для меня покинуть карету и не мешать досмотру багажа.

Тримас открыл дверь, выставил подножку и помог мне выбраться. Он привычно прикрыл меня от посторонних, но полностью отгородить не мог: семь полицейских стояли полукругом, трое демонстративно держали пистолеты, один целился в спускавшегося с облучка кучера. Двое полицейских направились к багажному отделению кареты.

Как будто я к разбойникам угодила, а не служителям порядка.

Пост был стандартным: ворота-пагода в пять этажей с загнутыми вверх уголками крыш, пристроенное к стене здание для задержанного транспорта с конюшней. И перед закрытыми сейчас воротами навес с кабинками для личного досмотра и столами — на них понесли мои сундуки. Там всё переберут, не стесняясь проверить даже нижнее бельё. Ещё двое умельцев изучали карету, проверяли на тайники. Залезли и в мешки под хвостами лошадей.

Полицейские расступились, позволяя Тримасу отвести меня чуть в сторону. Я старалась не смотреть на мужчин, не думать о том, что чужие руки трогают мои вещи, и мужчины оценивают… всё.

Отвратительно…

Но так надо. Если бы такие меры приняли не десять лет назад после подавления бунта, а раньше, возможно, самого бунта бы не случилось, и мои родители, как и многие другие, остались живы. Я того мятежа не понимала: завоёванные королевства и республики вошли в состав империи как полноправные её части. Да, короли становились всего лишь герцогами и князьями, но они оставались наместниками на своих землях, и в целом вся аристократия переходила в имперскую с понижением титула всего на один ранг. Например, моя семья Яровалей прежде была виконтским родом, а стала всего лишь баронским, но мы жили хорошо. Пусть налоги для коренных имперцев были ниже на пять процентов, зато на перемещение товаров между регионами империи не существовало пошлин, как в прежних государствах, и протяжённость границ сократилась, избавив многие земли от необходимости содержать армии — прекрасный стимул для развития экономики. Высшее образование оставалось в распоряжении исконных властей, не приходилось, как сейчас, ехать в одно место, чтобы получать его под строгим присмотром цензоров. Я не помнила каких-то особых притеснений по национальному признаку, кроме необходимости выучить имперский.

И что теперь? Высшее образование полностью централизовали, королевства и республики, ранее управляемые их бывшими правителями, объединили в провинции, поставив над ними имперскую администрацию. Многие аристократические рода полностью исчезли. Новые здания строятся по имперскому образцу. Выросли налоги — чтобы содержать целую армию полицейских.

Впрочем, последнее я полностью одобряю: тварей, готовых убивать мирное население, чтобы поднять восстание или повлиять на императора, надо уничтожать на корню. Хотя бы потому, что они идиоты: императору мы не так чтобы нужны. Беспорядки в моём родном княжестве продолжались пять дней, прежде чем к нам, наконец, отправили тайную стражу.

Восстание не освободило нас от власти императора. Оно принесло смерти, недоверие, ужесточение законов, цензуры и наказаний — чего стоит только смертная казнь всей семьи за связи её члена с мятежниками. Сам мятеж разрешено упоминать в личных делах причастных, в официальной летописи его нет, говорить об этом запрещено.

— Прошу пройти на личный досмотр, — пригласил хмурый полицейский.

К щекам прилила кровь. Я опять подумала о том, что моё нижнее бельё рассматривают, и смутилась ещё сильнее. Тримас подставил мне локоть. Я пошла за ним, глядя в землю, мысленно отгораживаясь от посторонних. Это немного помогало не впадать в панику.

К счастью, в этот раз полицейские не усердствовали, Тримас смог проводить меня до двери в отдельную кабинку, возле которой ждала типичная имперка с круглым лицом и раскосыми глазами.

Войдя в дверь, я остановилась в центре огороженного пространства. Крыши не было — навес располагался в метре над стенками. Внизу тоже была щель. Я слышала шелест перебираемых вещей и звук закрывающейся двери.

Имперка встала за моей спиной. Её аура давила, и я невольно скрестила руки на груди. Вдоль хребта побежали мурашки. Разумом я была готова к досмотру, но вздрогнула от прикосновения к плечам. У имперки были сильные пальцы. Жёсткие. Скользнули по спине. Бокам. Бёдрам. Я сглотнула. Имперка грубо шарила по телу, выискивая оружие, тайники. Её рука скользнула в карман и вытянула цепочку с выгоревшим амулетом. Имперка отбросила его на каменный стол у стены. Её руки беспардонно скользнули по животу, груди, влезли под кромку декольте. Горячее дыхание опалило ухо.

Она прощупывала всё усердно. Я прикусила губу. Дёрнуть бы плечами, оттолкнуть, избавиться от этого ощущения давления. На меня как будто навалилась плита. Имперка тщательно обшаривала лиф платья, её ногти задевали кожу, почти царапали. Я снова не могла вдохнуть.

Так надо.

Казалось, лиф был бесконечным.

Это необходимо, чтобы мятеж не повторился. Чтобы никто больше не устроил резню…

Имперка запустила пальцы мне в волосы. Жёстко прошлась по голове, расплела косу. Перебрала пряди.

— Разувайся.

Прикрыв глаза, я вздохнула и освободила от туфли сначала одну ногу, потом вторую. Сквозь чулки проникал холодок каменного пола. Имперка опустилась на колено. Туфли мои она разглядывала со всех сторон, простучала каблуки, чуть ли не нос внутрь засунула. И снова оказалась за моей спиной. Я невольно поморщилась.

Она запустила руки мне под подол и потянула вверх, поднимаясь. Я снова прикрылась руками, мысленно повторяя, что так нужно. Но не смогла подавить неприязнь, когда жёсткие пальцы коснулись нижнего белья.

Иголочки диагностического заклятия ударили по нервам. Я дёрнулась. Это было намного неприятнее, чем в прошлых пунктах досмотра, как-то нарочито неумело.

— Ну-ну, — фыркнула имперка. — Какая неженка.

Она ущипнула меня за ягодицу — больно и обидно. Я вспыхнула, дрожь сотрясала изнутри.

— З-зачем вы это делаете так? — прошептала я.

— А иначе с вами нельзя, — прошипела имперка, и диагностическое заклятие хлестнуло снова, сильнее, пробирая до сердца. — Мало ли что вы, дикари, припрячете в укромных местах своих тел, чтобы сотворить какую-нибудь гадость.

— Мы не дикари…

Она зашептала тихо и зло, практически в ухо:

— Вам оказали милость, взяв под крыло осенённого небесным мандатом императора, а вы хотели его убить. Может, это из-за вас, чужаков, он сейчас болен…

— В-вы не понимаете, мои родители…

Когти имперки внезапно сжали мою шею, кольнули до боли, и я подавилась словами о том, что мои родители погибли во время прошлого мятежа.

— Заткнись! — прошипела имперка.

Скосив взгляд, я увидела её тёмный дикий глаз. Вертикальный зрачок пульсировал, на коже проступили чешуйки. Меня снова парализовало. Я не знала, что делать.

Шёпот имперки вбивался в нервы:

— Мне плевать на вас, грязных дикарей. А вздумаешь перечить — скажу, что диагностическое заклинание ведёт себя странно, и проведу полный личный досмотр инструментами. Поверь, тебе это не понравится. Поняла?

Она смотрела на меня своим диким взглядом, сжимала когтями шею. У меня онемели губы и язык.

— Или ты хочешь, чтобы я при досмотре нашла что-то подозрительное?

Сердце почти взорвалось, от паники загудело в ушах: если что-то найдут — мне не попасть в Академию.

Имперка ждала ответа.