8: Марс

Глаза у него были настолько узкими, что в них не отражался свет газовых фонарей — просто бездушные тёмные щёлки. Неопределённый возраст, невысокий рост — теперь-то я на голову выше его! Тёмный, похожий на тренировочный костюм.

— Доброго вечера, Марс, — он остановился напротив скамейки, на которой я сидел.

Имени этого соглядатая из тайной стражи я не знал, впрочем, как и других, но лицо помнил. Это он был с императором, когда тот забирал меня из родного дома в Золотой город. Позже я назвал соглядатая Хвостом. Он следил за мной чаще остальных. На нём я тренировался ускользать от наблюдения, чтобы без надзора прогуляться в саду, посетить библиотеку или стащить несколько булочек с кухни.

Так и сегодня, подозревая слежку, я с безмятежным видом прошёл досмотр, заселился в гостиницу, о которой мы договорились с Лонгвеем на случай, если не удастся разыграть знакомство в поезде, и оформил прописку. Пообедал с баронессами. Заказал у портного несколько костюмов попроще и, радуясь тому, что Лонгвей не увязался за мной, на обратном пути к временному месту жительства смешался с толпой возле театра, а там выбрался через чёрный ход, диким зайцем петлял по улицам, несколько раз проходил сквозь лавки на другую сторону зданий и не чувствовал за собой слежки.

В парк я попал, перемахнув через кованную ограду с острыми пиками. Время до заката ещё оставалось, но фонари уже горели. Влажная прохлада царила под сводами старых деревьев, немного промозглая, липкая, неуютная. А ещё здесь было очень тихо. Словно кладбищенский покой распространился и на парк.

Отыскать скопление камня мне, дракону земли с уклоном в управление именно камнем, удалось легко. Нужная мне статуя была третьей. Тёмно-зелёный мрамор с беловатыми прожилками кальцита почти идеально передавал облик подобных мне: увенчанная короной из шипов и рогов голова, широкая грудь, крупные пластины брони, покрывающие чешуйчатую шкуру, гребень на хребте. Неизвестный скульптор вырезал и похожую на мох текстуру брони, и пучки шерсти в сочленениях, благодаря которым мы могли практически сливаться с лесистой местностью, в которой наши рога можно было принять за стволы деревьев, а шипы — за ветки кустов.

Я сидел на скамейке, смотрел на это произведение неизвестного мастера, сердце неистово колотилось в груди, нервы были предельно натянуты в надежде на встречу с соратниками отца, когда из-за статуи вышел Хвост.

Сердце сжалось и застучало ещё быстрее.

Хвост некоторое время смотрел на меня своими глазами-щёлками. Вздохнул и неожиданно сел рядом. Положил ладони на колени. Он смотрел перед собой, как и я.

— Марс, я понимаю, тебе хочется показать свою удаль, доказать всем, что ты можешь ускользнуть от всевидящей стражи. Но ты не можешь убежать от нас. Никогда.

Горло сжалось… Это неправда, Хвост просто запугивает меня, чтобы подавить волю к сопротивлению и предотвратить мои будущие побеги!

Но что, если я действительно оставался под их присмотром? Тогда наше путешествие с Лонгвеем… записка с предложением узнать о предназначении Бергов…

Я много думал, прежде чем понял, что, проигнорировав послание, не смогу спокойно жить. Если со мной хотели встретиться соратники отца, я должен с ними объясниться. В случае провокации я собирался отговориться тем, что считал это посланием из Бергхольда: вдруг жителей моего герцогства притесняет имперский управляющий? Сомневаться в управляющем — не преступление и даже не оскорбление императора. За такое меня не должны наказать.

Вот только сейчас, под взглядом безразличных раскосых глаз такое разумное объяснение казалось недостаточным. Я ощутил себя песчинкой на ладони этих проклятых имперцев, их тайной стражи, цензоров. Страх нахлынул. Я сжал пальцы — ощущение, как отросшие когти впиваются в деревяшку скамейки, вернуло меня в реальность.

Я не имел права сдаваться.

— Простите, — выдавил из себя, незаметно втягивая когти. Я надеялся, что сделал это незаметно. — Мне просто хотелось прогуляться. Может, встретить девушку…

— Я здесь не для того, чтобы слушать извинения или оправдания, — Хвост был безразличен и холоден, от чего я ощущал себя ещё более маленьким в сравнении с этим невысоким мужчиной.

Нашкодившим котёнком я себя чувствовал. И это было совершенно неправильно: я не должен чувствовать себя виноватым перед своим врагом из-за того, что доставил ему неудобства своими манёврами. Нахмурившись, спросил:

— Тогда… зачем?

— Предупредить тебя.

Неприятное ощущение зарождалось внутри. «О чём?!» — стучал в висках вопрос, и чем дольше Хвост молчал, тем сильнее хотелось узнать ответ. Но я его не торопил. Пусть я пленник императора, но это не значит, что я буду преклоняться перед его слугами.

Мы сидели в странной тишине. Не было стрекота насекомых, не шелестели кроны деревьев. Тишина и неподвижность. Могильная.

— Марс, как только ты попробуешь причинить вред его высочеству Лонгвею, ты умрёшь.

Внезапно стало трудно дышать.

Они следили за нами. Я как-то выдал себя. Они поняли, что я хотел ударить Лонгвея со спины…

Холодные мурашки рванули вдоль позвоночника, несколько мгновений я в панике всматривался в освещённое фонарём плоское лицо с щёлочками-глазами, пытаясь понять, насколько верны мои предположения. Но по этому лицу совершенно ничего нельзя было понять.

Усилием воли я взял себя в руки. Я Берг, негоже мне трястись перед этим слугой и захватчиком. Его слова могут быть ловушкой. Должны быть ловушкой, потому что доказательств моих намерений у них нет. Я улыбнулся:

— Кажется, в этот раз вы немного ошиблись. Я приехал учиться и не понимаю, при чём тут его высочество.

— Ты хороший лжец, Марс, — ответил Хвост. — Но глупо думать, что вы с его высочеством настолько хороши, что скрылись от нас. Всё это время мы присматривали за вами. Вы ни на минуту не оставались одни.

Я искал в его глазах хоть малейший намёк на блеф, но… не находил. Какую игру он затеял?

Неожиданно Хвост улыбнулся. Это был первый раз, когда я увидел столь явное проявление эмоций у представителя тайной стражи.

— Полагаю, ты задаёшься вопросом, почему мы не вернули его высочество во дворец?

Я почти кивнул, удержался, отчаянно пытаясь не подтвердить предположение о Лонгвее своим согласием, а потом всё же кивнул: нельзя, чтобы у них сохранилось впечатление, что я хороший лжец, пусть лучше считают меня несдержанным.

— Это цензоры приняли решение усилить защиту наследного принца и фактически запереть его в главном дворце. Но мы, тайная стража, считаем, что морского дракона нельзя вырастить в пруду. Мы были не согласны с решением императора оберегать сына после убийства его матери. И теперь, когда император без сознания, считаем, что желание наследника важнее мнения цензоров, даже если по закону до совершеннолетия принца они принимают на себя регентские функции.

Это раскол между имперцами.

Сердце заколотилось быстрее, но уже от предвкушения: междоусобица между ними — это шанс для королевств снова обрести свободу. Шанс для меня отомстить…

— Но мы, конечно, не можем оставить наследника без присмотра, — продолжал Хвост. — И не можем не предупредить тебя, чтобы ты не делал глупостей.

— Какие глупости? Лонгвей мой… друг.

Это простое слово всколыхнуло память.

…раньше Золотой город казался мне интересным, но теперь он клетка, и это впечатление усиливается тем, что здесь почти не маскируют деревянные каркасы и балки. Они напоминают прутья решёток — везде они.

На склад я вхожу с надеждой передохнуть — от всех этих взглядов, шепотков за спиной, от ощущения постоянного присмотра. Мне нужно место, где можно подумать об отце. Просто грустить, потому что грустить запрещено: чуть опечалюсь — сразу же всячески тормошат, пытаются накормить сладостями, отправить на занятия, рассказать сказку, сводить в императорский театр, в конюшню — что угодно, лишь бы я не задумывался об отце.

И вот я, наконец, один. В полумраке, среди запахов бумаги и чернил. Сажусь на скамейку возле учётной книги, в которую вносят записи о принесённом на склад и изъятом. Снова думаю о последних словах отца. В глазах щиплет. Поэтому и хочу подумать один — не получается вспоминать о нём спокойно.

Всхлип доносится из-за стеллажа. Вздрагиваю. Разворачиваюсь всем телом на звук. Он повторяется. Бежать я даже не думаю — не так воспитывал меня отец. Поднимаю тяжёлую учётную книгу, которой удобно и бить, и прикрываться, словно щитом, и на цыпочках выдвигаюсь на очередной всхлип.

Книга оттягивает руки, но идти нужно только до ближайшего стеллажа. Заглядываю за него: на полу, весь сжавшись, сидит мальчик в золотых одеждах, обнимает подтянутые к груди колени. Его длинные волосы заделаны в хвост на макушке, виски подбриты и покрыты золотым узором. С острого подбородка льются слёзы. Каким-то бесконечным потоком.

Я застываю.

Это наследный принц Лонгвей. Я понимаю это и по одежде, и по причёске с узорами. И возрастом подходит — на пару лет младше меня.

Враг!

Ярость вспыхивает, затмевает всё. Тяжеленная книга кажется невесомой в тот миг, когда я поднимаю её над головой и с криком бегу к нему: ненавижу! Ненавижу его!

Он отскакивает, учётная книга врезается в кувшин с чернилами, я следом за ней по инерции впечатываюсь в стеллаж. Весь ряд кувшинов вздрагивает. Несколько выдавливаются по другую сторону стеллажа и хрустко приземляются на пол. По каменным плитам текут чёрные разводы.

Снаружи слышится топот, голоса слуг.

Мы с Лонгвеем переглядываемся и, не сговариваясь, бросаемся в глубину склада. Я ослеплён страхом, но понимаю: если он расскажет о происшествии — император поймёт мои намерения, и меня убьют, как отца.

Поэтому я, отыскав пустую тумбу для свитков, не только сам в неё залезаю, но и Лонгвея втаскиваю за собой.

Тесно прижатые друг к другу, мы застываем, прислушиваемся. На склад входят слуги и стражники. Вопросом, кто устроил беспорядок, они задаются и принимаются обыскивать склад. Время тянется мучительно медленно. Они ходят, проверяют, не повреждено ли что ещё, но тумбочка маленькая и, наверное, поэтому внутрь они не заглядывают.

Мы с Лонгвеем неподвижны в тесноте. Становится жарко. По моим вискам струится пот, мысли мечутся, а Лонгвей подрагивает рядом со мной и почти не дышит.

После ухода слуг, решивших, что устроивший этот беспорядок сбежал, мы с Лонгвеем ещё некоторое время не двигаемся. Наконец, я приоткрываю дверцу и, убедившись в пустоте склада, вываливаюсь на свежий воздух. Лонгвей вылезает следом. Глаза у него по-прежнему красные, но он больше не плачет, лишь шмыгает носом.

Его одежда в беспорядке, видны ключицы и золотые узоры на них — печать небесного мандата. Книгой его не убить. Но нужно сохранить случившееся в тайне.

Только как?

— Почему ты плакал? — спрашиваю я.

Глаза Лонгвея сразу же увлажняются:

— Ты… ты не расскажешь об этом?

Сердце ёкает: он хочет сохранить это в секрете, это шанс для меня.

— Конечно мы можем сохранить это в секрете, — улыбаюсь и протягиваю ему руку. — Я Марс Берг.

Несколько мгновений он смотрит на мои пальцы, прежде чем осторожно их пожать:

— Лонгвей… Ты точно не расскажешь? Просто, понимаешь, нельзя, чтобы кто-то видел, как я плачу.

Он смущённо опускает взгляд.

— Мужчины не должны плакать, да, — киваю я.

К его и без того розовому от слёз лицу приливает кровь. Как бы он не разозлился, не поднял шум из обиды, поэтому я торопливо добавляю:

— При посторонних. Но при друзьях можно. Особенно если что-то серьёзное.

— У меня маму убили, — Лонгвей снова шмыгает носом. — А об этом сообщить нельзя, потому что это покажет, что мятежники оказались достаточно сильны, чтобы преодолеть защиту небесного мандата за пределами дворца. Это так несправедливо! Ни достойных похорон, ни траура…

Несколько слезинок срываются с его ресниц:

— Официально она числится живой, и теперь её место занимает телохранительница. А я должен обращаться с ней, как с мамой, улыбаться, чтобы никто не догадался. А я не могу. — Его плечи начинают дрожать. — Она не мама.

Лонгвей снова подтягивает колени к груди, обхватывает их руками и плачет. Я ненавижу его, его отец убил моего, но… у меня тоже льются слёзы. Я не могу понять его, потому что маму свою не помню, но тоску по отцу понимаю, и моё сердце снова разрывается.

Так мы и сидим, каждый плача о своём. А потом, когда настаёт время расходиться, Лонгвей предлагает мне магией воды помочь привести раскрасневшееся от слёз лицо и глаза в порядок. Я непонимающе смотрю на него, и Лонгвей отвечает удивлённо: «Ну, мы же плакали друг перед другом, значит, мы друзья, а друзьям надо помогать».

Воспоминание проскочило в памяти за пару ударов сердца. Хвост сидел рядом со мной и снова смотрел безразлично, без малейших признаков улыбки.

Он мне не верил.

И я ждал угроз, а может, и попытки ударить, но Хвост заговорил спокойно:

— Наша жизнь не всегда такая, как нам хочется, как мы считаем правильным. Но что правильно, что на самом деле было лучше для нас, покажет только время. В моменте трудно верно оценить происходящее, потому что мешают эмоции, привычки, собственные планы на жизнь. Ты можешь тяготиться тем, что тебя забрали в Золотой город, а твоими землями стали управлять чиновники, но ты всё равно не смог бы управлять герцогством сам, не смог бы нормально учиться, занимаясь взрослыми делами, и попал бы под чьё-нибудь влияние. Впрочем, до этого дело бы не дошло, потому что в твоём Бергхольде тебя бы просто убили.

Резануло по самому сердцу.

«Нет! — готов был закричать я. — Неправда!»

Но я не закричал. Только ноздри раздувались.

— Ты жив только благодаря защите императора, Марс.

Хвост поднялся со скамейки. Меня затрясло от злости. Я должен был что-то ответить.

— Неправда, — выдавил я, и щёки вспыхнули от стыда.

— Позаботься о том, чтобы твой друг Фенг Ин не попал под дурное влияние, — Хвост развернулся и направился к статуе дракона земли.

Он всё знал. Он действительно знал, что Лонгвей прибыл в Академию под личиной этого барона.

— Выучись на управленца… — голос отступавшего Хвоста звучал всё тише. — И после этого возвращайся в свой Бергхольд. Возможно, ты даже справишься с герцогством.

— Я справлюсь! — пообещал ему в спину.

— Нам всё равно, — его голос напоминал шелест ветра, фигура растворялась в сумраке за пределом света фонарей. — Присмотри за его высочеством — и потом можешь быть свободен.

Хвост исчез. И как только это случилось, застрекотали насекомые, зашелестели кроны. Жизнь вернулась в парк.

Некоторое время я сидел, совершенно растерянный: можно ли считать его слова обещанием некоей придворной партии спустить меня с поводка? Есть ли у него полномочия это обещать? Кто за ним стоит? Зачем им оставлять меня при Лонгвее, если они меня в чём-то подозревают? Конечно, я единственный, кого он считал своим другом, и это давало определённое моральное влияние, но…

Мои плечи поникли, с губ сорвался смешок. Потерев переносицу, я засмеялся: только что тайный стражник намекнул, что они знают о моих недобрых намерениях, мне предложили свободу, которую я так хотел. А я ощущал сильнейшее разочарование, словно по сердцу когтями скребли, потому что… я ведь правда надеялся встретиться с теми, кто знал моего отца.

И теперь эта надежда была разбита: меня выманил Хвост, хоть я и не понимал, зачем такие сложности, когда можно было поговорить в гостинице.