9: Лада

Тримас осторожно коснулся моего локтя и чуть потянул в сторону кареты. Он уже просил меня идти, повторил приглашение жестом и теперь коснулся. Я не тряслась и даже почти могла дышать, но… тошно. Мне было невыносимо тошно.

Домой. Я хотела вернуться.

Я была настолько поглощена паникой и отвращением, что не заметила, что произошло. Вдруг дёрнулся Тримас. Рявкнул женский голос:

— Что уставился? Глаза лишние?

Имперка стояла, сжимая эфес шпаги. Нахмуренные брови, дикие раскосые глаза, подрагивающая верхняя губа и блик солнца на щеке. Тримас побледнел, но в целом сохранял спокойствие.

Остальные полицейские имперцами не были, но они просто отворачивались. Я растерянно смотрела на Тримаса и имперку, не понимая сути их конфликта. Радуясь тому, что не впала в панику от её крика.

Молчание давило, нагнетало напряжение в воздухе.

— Мы прошли досмотр, — тихо произнёс Тримас. — Можно нам…

— Я спрашиваю, — почти рычала имперка, — почему ты на меня уставился так дерзко? Что-то задумал?

В ней кипел непонятный гнев. Я ведь ей не возражала, пусть до полного досмотра мы не дошли. Из-за чего она взбесилась? Почему донимала Тримаса?

На его висках проступили капельки пота. Он боялся!

— Зачем вы это делаете? — спросила у имперки.

Она медленно повернулась ко мне. Ноздри её раздулись. Взгляд… я знала эту дикую жестокость. Тогда, во время беспорядков, бунтовщики смотрели на нас с такой же ненавистью. «Трусливое стадо, безропотно принявшее власть императора», — назвали нас они, прежде чем начать бойню, которая отвлекала силы правопорядка от противодействия захвату инфраструктуры города.

Имперка тоже устроит резню…

— Сюэ! — послышалось со стороны.

Имперка вздрогнула и убрала руку с эфеса. Практически вытянулась по стойке смирно. К нам приближался полицейский с серебряным рантом на безрукавой форменной накидке. По званию — старший из присутствующих полицейских. Тоже имперец. Тримас снова потянул меня за локоть.

Остальные полицейские как-то внезапно рассосались. Я двинулась к карете. Тримас вёл меня под руку. Дикое напряжение нервов отпускало, вместо него пришла дурная слабость.

Едва мы оказались в сумраке кареты, я закрыла лицо руками и прошептала:

— Мы возвращаемся домой.

Севший напротив Тримас молчал.

— Я не смогу этого сделать, — пояснила глухо, но…

В глубине души чувствовала: это мне по силам. Просто страшно, просто обидно, а слабость нашёптывала: «Само всё решится».

Мама и папа продолжили бы свой путь. Они бы не испугались, не отступили…

Вдруг я не одна такая, кто-нибудь другой остановит наследного принца — как хотелось в это верить! До слёз.

Тримас продолжал молчать. Наверное, был разочарован. А может, испытывал облегчение от того, что не придётся беспокоиться о моих делах в Академии.

Он наклонился, выглянул в окошко и приказал:

— Поворачиваем назад.

Карета тронулась. Кучер понукал коней развернуться, но облегчения не было. Тяжесть сильнее придавила на сердце, стало ещё душнее и обиднее — столько унижений пережила напрасно. Трусиха. Недостойная: мои родители никогда не отступали, если требовалось спасти пациента, а я отказываюсь спасать целый мир.

Вспомнила раскалывающееся небо. Ощущение неестественности и безысходности, дикой неправильности от того, что бескрайнее пространство над нами, созданное иллюзией отражения солнечных лучей от озонового слоя планеты, ведёт себя, точно нарисованный купол, изранено, истекает разноцветной субстанцией.

Вдруг мне это просто приснилось? Полночный бред, не стоящий всех этих усилий…

Вспомнила, как разрушалась моя плоть, обнажая кости. Руки обратились в прах за какие-то мгновения.

Бред, просто бред.

Да и стоит ли спасать такой несправедливый, удушающий мир? Почему имперка взъелась на меня? Кого мне здесь защищать, ради кого бороться, кроме своей никчёмной жизни и старика Тримаса, вся семья которого погибла во время беспорядков, как и моя?

Проще было вернуться, спрятаться и надеяться на лучшее.

— Поворачивай, — глухо приказала я. — В Академию.

Сразу стало легче. Страшно, но намного легче.

Опять Тримас медлил с реакцией. Кучер уже справился с лошадьми и развернул карету для выезда на тракт, ведущий в сторону моего дома.

Скрипнуло сидение, Тримас опять выглянул в окно и громко велел:

— Разворачивайся, едем в Академию.

К лицу прилила кровь: что обо мне подумают?

И снова кучер стал отдавать команды, завернул, выруливая на площадку возле поста.

— Тпр-ру! — громко возвестил он, и карета резко остановилась.

Неужели нас собрались повторно обыскать? Если меня отдадут на растерзание этой… этой… женщине, я возненавижу всех имперцев.

В дверь кареты стукнули, и Тримас приоткрыл её. Створку распахнули полностью. Имперец с серебряным кантом на накидке заглянул в карету. Я неохотно убрала руки от лица, от которого снова отхлынула кровь, скапливаясь тяжестью в груди. Мужчина рассматривал меня.

Я начинала ненавидеть имперцев. Прежде не понимала, зачем с ними бороться, если их правление не приносило бед, не оставляло нас без средств к существованию, не упразднило культурных особенностей, и в правах мы были практически равны коренным жителям империи. В конце концов, когда-то империя собралась из разных царств, аристократия которых при объединении переходила в имперскую с таким же понижением, как мы, так что со временем мы бы тоже стали полноправной частью империи. Я не видела причин бороться, поднимать против них оружие и как-то шевелиться.

Но теперь… мне захотелось свободы. Я ощутила ненависть — лишь зачатки. Тёмные эмоции, лёгкое понимание чувств тех, кто поднял бунт — тех, кого я никогда не хотела понимать!

— Я пришёл извиниться за мою подчинённую, — уверенно произнёс имперец. Он смотрел мне прямо в глаза, и я не могла отвести взгляд, пока он не оглянулся по сторонам, прежде чем продолжить тише и мягче: — Дело в том, что семья Сюэ, как и она сама, служила в Закрытом городе, но из-за неприятностей с нашим великим императором их всех понизили в званиях, разослали по таким вот дорожным пунктам. Сюэ переживает, что в случае ухудшения ситуации изгнание может превратиться в арест или иные кары.

Я молчала. Имперец тоже молчал.

— Это не оправдание для её придирок, конечно, — добавил он. — Но и вы поймите: вы выглядите подозрительно. Зачем девушке ехать в карете, когда все добираются до Академии на поездах и дирижаблях? Ваш способ путешествия дольше, неудобнее, дороже.

И тут на меня снизошло озарение: так из-за путешествия в карете нас с таким истовым усердием проверяли на каждом пропускном пункте?

Тримас кашлянул и многозначительно посмотрел на меня. Наверное, он хотел, чтобы я скорее приняла извинения, и нас отпустили.

Я снова осмотрела имперца: средних лет. Спокойный. Но в нём чувствовалась некоторая жёсткость. Нужно было просто выразить понимание ситуации и распрощаться. Смириться с несправедливостью и ехать по своим делам.

— Дело было не только в способе путешествия, — тихо-тихо отозвалась я. — А в происхождении. В том, что я не коренная имперка.

Вскинулся и осуждающе качнул головой Тримас. Будь он аристократом — точно принялся бы за меня извиняться, но он не мог отвечать за меня.

Чуть прищурился имперец, сжал и разжал челюсть.

Зачем я это сказала? Дура!

Сердце сдавило тисками: имперец ведь может в отместку задержать меня здесь. На несколько дней. Эта Сюэ сживёт меня со свету. Я почти не дышала.

— Некоторые ненавидят нас за то, что мы — коренные имперцы, — он сохранял спокойствие. — Нас ненавидят, мы ненавидим — и не всегда тех, кто отвечает нам взаимностью. Такова жизнь. В этом вы ещё не раз убедитесь. Счастливого обучения в Академии.