64: Марс

Артефакт. Первой эмоцией при виде него была не радость. Висящий в воздухе куб всколыхнул в груди удушающий приступ ненависти.

Как он посмел затронуть самые важные, самые драгоценные воспоминания об отце? Посмел исказить, играть его образом, превращая его в безвольную марионетку иллюзии…

До зубовного скрежета, до боли в сжатых кулаках — ненависть поглощала меня целиком.

А следом пришла горечь: Артефакт посмел, потому что мог.

Он намного, намного сильнее меня.

Руки безвольно опустились, напряжённое тело расслабилось. Я смотрел на хищный блеск золотых геометрических узоров на тёмных гранях куба.

Артефакт — моя единственная возможность повлиять на ситуацию.

Не время для гордости, сожалений и страхов.

Я должен загадать своё желание.

Едва осознав это, вдруг увидел фигуру, скрюченную перед светящимся под Артефактом кругом. Он возник из воздуха: лоб прижат к полу, лицо закрыто угольно-чёрными длинными прядями, спина согнута в глубочайшем поклоне.

Такая униженная поза… вздрагивающие плечи… я никогда не видел Лонгвея настолько раздавленным.

Это очередная иллюзия?

Остановившись, смотрел на Лонгвея, пытаясь понять, что на этот раз хочет Артефакт, каких действий. Требует, чтобы я снова разбил иллюзию или хочет, чтобы я убил конкурента на выполнение желания?

Что теперь делать?

— …пожалуйста, пожалуйста, исполни моё желание, — умолял Лонгвей.

Или это не иллюзия и не испытание? Я перевёл взгляд на Артефакт. Совсем недавно я собирался загадать желание первым, но теперь, глядя на холодный золотой узор на гранях куба, медлил. Внутри усиливалось тревожное странное чувство, пальцы дёрнулись в поисках шпаги. Только шпаги при мне не было, и я опустил руку.

— …другой вариант. Должен быть другой вариант… — бормотал Лонгвей, — иначе какой смысл в моём желании?

Он не замечал моего присутствия.

Я подошёл ближе. Уловил что-то краем глаза и резко отступил от внезапно появившейся фигуры.

Только отступив, узнал её: Лада стояла в тридцати шагах от меня. Я моргнул, но её фигура в изодранном и заляпанном кровью платье не исчезла.

Она настоящая или иллюзия?

На лице этой Лады читалась решимость, но в больших глазах остались тени страха. Иллюзия или нет, она походила на настоящую, пережившую трагедию Ладу, а не плод воображения.

Что всё это значит?

Лонгвей распластался в поклоне Артефакту, почти касаясь светящегося круга на полу. Лада стояла напротив одного из двенадцати проходов в зал. Я находился не так далеко от неё и чуть ближе к Артефакту…

Что делать?

На сердце опускалась тяжесть: это всё не просто так, должен быть какой-то подвох. Испытание иллюзией не показалось мне настолько сложным, чтобы соответствовать мифической проверке Артефакта на решимость.

С таким лёгким испытанием загадавших желание должно быть много, разве нет?

Или счастливчиков на самом деле полно, просто они массово молчат об успехе. Или Артефакт мухлюет?

Я не верил, что всё может быть настолько просто, как было до сих пор.

Скорее всего нас ждёт ещё одна проверка на решимость, и присутствие здесь Лады…

Пока я думал, Лада зашагала к Артефакту, она сурово посмотрела на висящий в воздухе куб, отчеканила:

— Я желаю, чтобы Хаос никогда не вторгся в наш мир!

Наступила тишина. Лонгвей повернул голову, посмотрел на неё сквозь пряди чёрных волос, но не изменил коленопреклонённую позу. Его покрасневший раскосый глаз влажно блестел.

Лада упрямо смотрела на куб.

А я смотрел на неё: опять этот Хаос. Она упоминала о каком-то видении, но мне это показалось отвлекающим манёвром, а теперь Лада хотела потратить уникальную возможность загадать желание на защиту от этого Хаоса… неужели её слова не были уловкой?

— Я желаю, чтобы Хаос никогда не вторгся в наш мир! — с надрывом крикнула Лада. Её кулаки сжались, она подошла вплотную к светящемуся узору на полу. Её голос срывался: — Я прошла твоё испытание! Я имею право загадать желание! Я желаю, чтобы Хаос никогда не вторгся в наш мир!

Отчаяние Лады было физически ощутимо… Грудь сдавило желанием подойти и обнять её, защитить. Лада тряхнула стиснутыми кулаками:

— П-пожалуйста!

Неподвижный воздух задрожал, дрожь отдалась в каждом нерве. Куб провернулся, показывая сторону с другим геометрическим узором. В простом развороте Артефакта было что-то невыразимо жуткое, парализующее.

Лада побледнела. Я шагнул к ней, когда глухой безэмоциональный голос встряхнул пространство:

— Ты воспользовалась запечатанным в амулете желанием иметь возможность предотвратить смерть, ты больше не можешь ничего просить.

От неожиданности я остановился. О каком предотвращении смерти говорил Артефакт? О том самом Хаосе? Лада может умереть?

Лада задрожала:

— Это предсказание смерти было желанием моей мамы. Или её предка. Амулет сработал сам, я ничего не просила! Я не загадывала желания! Значит, у меня ещё есть право загадать желание! Я прошла испытание!

Её затрясло сильнее.

Ей на самом деле угрожает опасность и Артефакт нужен для спасения?

Равнодушный голос снова встряхнул пространство:

— Ты воспользовалась желанием, ты не можешь больше просить.

Лада повернулась ко мне, её глаза были полны слёз:

— М-Марс, попроси Артефакт защитить мир от Хаоса, — она молитвенно сложила руки. — Умоляю, пожалуйста… от этого зависит судьба всего мира! У меня было видение будущего, как Хаос поглотил весь мир, мы все умрём, если это не остановить! Загадай желание!

Её взгляд… он резал наживую. Она умоляла помочь, я хотел ей помочь, но если использую возможность загадать желание на это, сам окажусь в опасности. Особенно теперь, когда освободительное движение устроило взрывы в Академии. Если о моей связи с ними узнают, меня казнят.

— Марс, — прошептала Лада.

Сердце ёкнуло. Словно зачарованный её молящим взглядом, я приоткрыл рот, собираясь повторить её просьбу. Но в сознании вспыхнули иллюзорные и реальные воспоминания. У меня остались свои обязательства перед семьёй, Бергхольдом. Я последний представитель рода. Я хотел жить.

Повернулся к Лонгвею и указал на него:

— Пусть он загадает это желание. Он наследный принц, спасать империю — его ответственность.

Но он хотел спасти своего отца…

Император для меня, но для Лонгвея он в первую очередь отец. Я понимал, каково это — терять отца, бессильно наблюдать за его смертью, жаждать спасти его и не иметь такой возможности. Отброшенные на задворки памяти эмоции всколыхнулись, возвращая меня в прошлое.

Ощущение бессилия, желание помочь, понимание, что ничем помочь не можешь, бесконечные сожаления и фантазии о том, как ты героически исправляешь ситуацию, и отец снова рядом, гордится тобой…

Своим требованием исполнить желание защитить всех от Хаоса я отнимал у Лонгвея возможность спасти отца.

Защитить всех, но потерять самого близкого родственника.

Мне вдруг стало тошно.

Но это справедливо!

Стиснув зубы, я отвёл взгляд.

Лонгвей как наследный принц обладает множеством преимуществ, пора ему отплатить за все предоставленные статусом возможности. Защищать страну — его обязанность.

Только оказаться на его месте я бы не хотел.

Не хотел даже видеть его сейчас, поэтому смотрел на пол, подсвеченный сияющим кругом. Почему-то вдруг вспомнился император…

…как он интересовался нашими успехами в науках…

…как закрывал лицо рукой, выслушивая отчёты о наших проделках…

…семейные трапезы. В такие моменты мы сидели за общим столом из тёмного дерева втроём, без всяких чиновников и придворных. Император менял роскошные одеяния на тёмно-синие халаты с вышитой золотом чешуёй на рукавах и подоле. Его величественный образ смягчался, манеры становились проще, и с лица исчезала маска ледяного безразличия. Это время он старательно тратил на общение с сыном. Но Лонгвей злился из-за того, что император ради сохранения репутации приказал двойнику изображать свою убитую освободительным движением жену, мать Лонгвея, потому он часто капризно молчал в ответ на вопросы. Хитрый император переключался на меня, ведь я не мог его игнорировать. Сначала разговоры с ним давались тяжело: император обращался ко мне так мягко и внимательно, словно я тоже его сын. Меня перетряхивало, палочки хрустели в пальцах — так сильно я их сжимал, чтобы не выплеснуть гнев на императора: казалось, император своим ласковым обращением осквернял память отца, и я тоже осквернял его память своей покорностью, хотя был вынужден изображать благодарность и покорность.

«Ты убил моего папу! Как ты смеешь изображать беспокойство о моём настроении, образовании, чувствах!» — мысленно кричал я под прицелом раскосых тёмных глаз императора и поддерживал вежливую беседу, пока расстроенный игнорированием Лонгвей не включался в разговор… но даже тогда император не забывал о моём существовании.

Сколько раз за эти десять лет я говорил с императором? Сколько полезных советов по учёбе и фехтованию он мне дал? Сколько раз подсказывал, как лучше поставить себя в обществе, напоминал о необходимости помнить не только о достижении успехов, но и о себе, отношениях с окружающими.

Мысленно я всегда отвергал его милость, старался игнорировать некоторое тепло его отношения, списывая доброту на чувство вины за убийство моего отца. Хотя какое чувство вины может быть у императора перед одним преступником в его глазах, когда он казнил участников освободительное движения тысячами?

Только повзрослев я осознал, что все эти годы император действительно воспитывал меня, подталкивал сближаться с Лонгвеем, указывал на то, что мы оба потеряли одного из родителей по вине бунтовщиков…

— Лонгвей… — начал я.

«…ты должен использовать своё желание, чтобы защитить всех от Хаоса…» — хотел сказать праведно, но в этот момент в памяти вспыхнул образ.

…журчала вода. В вечерних сумерках покачивались гирлянды фонариков — жёлтые, зелёные, лиловые, синие. Они наполняли аккуратный парк волшебством, отражались в искусственной реке, а в глубине сада под деревьями уже залегал туман, готовый поглотить и этот парк, и ближайшие дома.

Я брёл по берегу реки, представляя, как моя шпага вонзится в сердце императора, и я буду смотреть на него сверху вниз, злобно скалясь и выплёвывая: «Это тебе за убийство моего отца!»

В этой фантазии я выглядел дико и величественно, кулаки сжимались, а сердце пылало от праведного гнева и обиды, потому что только что меня побили дети чиновников и придворных, недовольные тем, что император именно меня, чужака, приставил к наследному принцу как сопровождающего и друга. Эта почётная должность была слишком велика для не коренного имперца без поддержки великого клана. Слишком велика для одиночки.

Я почти наткнулся на статную фигуру в тёмной одежде. Он бросал кусочки булки в реку, пёстрые рыбки хватали угощение и утаскивали на дно. Величественный морской дракон на тёмном одеянии был едва различим, словно плавающий в непроглядных глубинах хищник, и потому я не сразу узнал императора.

— Ты сердишься на меня? — спросил он знакомым ненавистным голосом, и я, наконец, его опознал.

Злость вспыхнула жаром, кулаки сжались крепче, но ответил я вежливо:

— Я не смею… — разбитая губа заныла от одной простой фразы.

Император бросил в реку щепотку хлебных кусочков, его голос был низким и неторопливым:

— Уверен, ты злишься на меня. Тебе несладко приходится в Золотом городе без поддержки семьи. Многие уже мечтают получить Бергхольд в награду за какие-нибудь достижения, и в этом празднике жизни ты для этих мечтателей явно лишний.

Мои ноздри раздулись, я сильнее сжал разбитые губы. Император спокойно продолжал:

— Ты можешь не бояться: пока ты здесь, избавиться от тебя не смогут.

Я молчал. Фонарики продолжали весело светить, а туман медленно расползался по местности.

— Но это не значит, что я могу защитить тебя от всех проблем. Тебе придётся самому стать сильным, чтобы отстоять свою позицию. — Император тяжело вздохнул. — К сожалению, не существует лёгких способов защитить богатства. И чем больше твоё богатство, тем более сильным ты должен быть для его охраны. Воспринимай жизнь в Золотом городе как тренировку. Здесь у тебя есть возможность взрастить силу и стать настоящим хозяином Бергхольда, а не чьей-то безвольной марионеткой.

От его слов сердце забилось быстрее, заполняя слух тревожным гулом. Всё это было из-за ярости, пылавшей в моём сердце.

Император слабо улыбнулся:

— Думаешь, таким хорошим отношением я дурачу тебя, чтобы вырастить послушного исполнителя моей воли?

Ответить не посмел, только исподлобья смотрел на него, надеясь, что он не поймёт всей глубины моей ненависти. С трудом я отвёл взгляд и уставился на поблёскивающие в сумрачной воде спины рыбок.

— Мне нет смысла тратить столько усилий, чтобы вырастить из тебя послушного исполнителя своей воли, — задумчиво ответил император и бросил рыбкам ещё хлеба. — Я надеюсь, что ты сможешь стать помощником и другом моему сыну. Лонгвей… он пошёл в мать. Для неё дворец был золотой клеткой, её амбиции никогда не достигали высот трона. Будь на то её воля, она предпочла бы простую жизнь в сельской местности. Путешествия. Свободу… в глазах Лонгвея я вижу те же мечты, то же отношение к Золотому городу.

Я смотрел на рыбок. Сумрак почти поглотил их гибкие блестящие тела.

Лонгвей… за два года жизни в императорском дворце я привык к его непослушному нраву, кипучей деятельности по нарушению порядка и желанию хвостом таскаться за мной.

— …друг и помощник не должен быть безвольным. Для этого места нужен трезвый разум, умение анализировать, самостоятельность. К сожалению, порой это оборачивается непримиримыми разногласиями…

Мои зубы непроизвольно сжимались в гневном спазме: он говорил о моём отце?

— …но это риск, на который необходимо идти, если хочешь получить соратника, способного шире смотреть на вещи и находить неожиданные решения. Только так можно не утонуть в потоках лести и обмана… Ох, прости, — император коснулся лба. — Ты ещё слишком юн, чтобы понять все эти сложности. Я просто надеюсь, что в будущем ты сможешь поддержать Лонгвея. Ему нужен кто-то настоящий рядом, кто-то, кто сможет стать мостом между ним и завоёванными королевствами. Я хочу, чтобы империя стала по-настоящему единой и собрала в себе всё лучшее… Ох, опять я о глобальном. Не обращай внимания. Просто расти, учись, становись сильнее и потом не забудь, что, когда ты лишился защиты отца, именно императорская семья не дала разорвать в клочья тебя и Бергхольд…

Воспоминание было слишком ярким, словно я пережил его заново.

— …ты должен… — продолжил я, когда меня захлестнуло новым воспоминанием.

Шпага выпала из руки. Звон удара об пол распространился по залу, но я не обратил на неё внимания, смотрел на лопнувшие на ладонях мозоли и корочки. Кровь и сукровица сочились из свежих и старых ран. Рука дрожала.

«Какой же я слабый», — пронеслась мысль.

Каждый день я наносил тысячи ударов по манекену, представляя на его месте императора. Ярость помогала держаться, безумная идея напялить на манекен расшитый золотом императорский халат становилась всё навязчивее.

«Я должен убить его и освободиться», — полыхало в мозгу.

Неожиданно капельки воды появились над моей истерзанной ладонью, опустились на неё, прохладой изгоняя жгучую боль. Я вздрогнул и повернулся. Практически наткнулся на мужчину в халате с вышитым морским драконом. Нервы обожгло узнаванием, но прежде, чем я отшатнулся, в ноздри ударил аромат лекарств, и на ладонь опустилась ткань с мазью. Император наложил её. Руку прострелило болью, затем пришло невероятное облегчение, прокравшееся даже в мышцы спины.

Разум требовал отступить от ненавистного императора, но измотанное тренировками тело отказывалось уходить от этих аккуратно перевязывающих мою ладонь рук.

— Лонгвей, ты должен использовать своё желание, — торопливо пробормотал я, пытаясь изгнать яркий момент заботы императора из своей памяти.

Я не должен вспоминать это сейчас! Это не имеет отношения к делу! Наверняка это проделки Артефакта!

Нервный смех Лонгвея нарушил тишину. Он стиснул кулаки, не разгибаясь полностью. Он всё ещё кланялся Артефакту.

— Небесный мандат создан Артефактом, — горько произнёс Лонгвей. — Я тоже пользуюсь результатом загаданного желания.

Значит, из-за Мандата он не мог загадать желание Артефакту?

Нет, это странно: если он не мог загадать желание, зачем Артефакту подсказывать ему путь и устраивать испытания?