67: Лада

Бац!

Я моргнула и осознала себя сидящей на кровати в своём маленьком отделении дортуара. Тусклое солнце золотило букеты на подоконнике, столе, полках и полу, вспыхивало искрами на невысыхающей росе. Эта волшебная роса, созданная лично наследным принцем Лонгвеем, не давала цветам увять и смягчала их тягуче-сладкий аромат, поэтому в комнате постоянно пахло свежестью утра.

За стенкой послышался тяжкий вздох, лёгкие шаги, а затем скрипучий шелест осколков. Моя соседка, похоже, что-то разбила и теперь убиралась.

— Леди Лада, простите за беспокойство. Надеюсь, я не сильно вас не потревожила, — извинилась она.

Редкие звуки жизни в дортуаре исчезли, словно все обитатели замерли в ожидании ответа.

Настала моя очередь тяжко вздохнуть от такого чрезмерного внимания к каждому моему действию.

— Нет, всё в порядке, леди Агнес, вы ничуть мне не помешали, — как можно любезнее отозвалась я.

— И всё же прошу прощения за мою неловкость, — не унималась соседка. — Мне искренне жаль, я постараюсь вести себя тише.

Криво улыбнувшись, я облокотилась на колени и закрыла лицо руками.

От подчёркнутой вежливости окружающих я устала до изнеможения. Все эти бесчисленные студентки, студенты и даже сотрудники Академии утомили попытками выразить своё почтение.

— Точно всё в порядке? — ещё раз спросила Агнес.

— В порядке, — заверила я, проклиная устройство дортуара.

Разграничивающие спальные места стенки не доходили до потолка и едва приглушали звуки. Возможно, стоило принять предложение Лонгвея переехать в зарезервированный для заезжих чиновников особняк. Там не пришлось бы постоянно сталкиваться с подобным лизоблюдством.

Может, прогуляться? Почти сразу отмела эту мысль: с тех пор, как Лонгвей объявил меня своей спасительницей и возлюбленной, все жаждали со мной пообщаться. Я после всех злоключений и почти смерти от истощения только-только поборола панический страх перед агрессивной толпой и не хотела обзавестись новыми.

В задумчивости расправила белую парчу подола. Новые платья из такой роскошной ткани, а также украшения, магазины в имперской столице, землю и целый список драгоценно-бытовых вещей мне пожаловали от императорского двора за спасение наследного принца, так что я не могла от них отказаться. К счастью, мой дворецкий Тримас жил рядом с Академией и сразу занялся устройством наград, свалив на меня только часть нарядов и украшений, которые поместились в этой маленькой комнате.

Теперь я довольно состоятельная леди.

Хаос так и не обрушился на наш мир.

Меня официально перевели из вольных слушательниц в студентки.

Цензоры уже утвердили для меня повышение в титуле, осталось лишь официально принять приказ во дворце и вступить во владение выделенной землёй.

Сам наследный принц Лонгвей заявил о намерении обручиться со мной, так что теперь я не изгой, а самая желанная подруга для всех.

У меня даже не было ни одного панического приступа с тех пор, как мы вышли из пространства Артефакта.

Вот только ничто это меня не радовало, потому что Марс арестован по обвинению в сговоре с мятежниками, и ему грозит смертная казнь.

Пальцы на драгоценной парче задрожали, две слезинки упали, расцвели на ткани двумя кляксами, а за ними капали ещё и ещё. Слёзы хлынули непрестанным потоком, но не уменьшили сердечную боль.

Может быть, я спасла весь мир, но не знала, как помочь Марсу…

Цокот каблуков пронёсся по коридору, приближаясь к моей комнате.

Последние две недели после возвращения из больницы такие пробежки по коридору традиционно заканчивались сообщением о том, что наследный принц желает меня видеть — он умудрялся сохранять этикет даже в нынешних обстоятельствах и не входил в женский дортуар сам.

Я подавила бессильный всхлип и стала вытирать мокрые щёки. Целительская магия хлынула в глаза, снимая их красноту и блокируя слёзные железы.

Цокот каблуков прекратился у моей двери. Через пару мгновений послышался тихий, но торопливый стук.

— Леди Лада, наследный принц… он… — посланница задохнулась от переизбытка эмоций.

Многие студентки теряли самообладание, когда сам наследник обращался к ним с просьбой позвать меня.

Встречаться с ним мне не хотелось, чтобы не ощущать неловкость от его нежного взгляда и комплиментов, но я всегда выходила, чтобы узнать, как там Марс. Лонгвей был моей последней надеждой помочь ему спастись.

Из-за неприятного ощущения в мокрых ресницах я несколько раз моргнула, невольно вспоминая об удобстве водной магии: Лонгвей очень нежно убирал мои слёзы с её помощью. У него возвращать моим заплаканным глазам нормальный вид получалось лучше, чем у меня.

Вздохнула… И направилась к двери. Самоизоляция в последние десять лет не лишила меня некоторого понимания общества: сейчас я не имела права рьяно показывать окружающим беспокойство о «заговорщике» Марсе, не могла резко отказаться от встреч с Лонгвеем и грубо отвергать его ухаживания. И сам Лонгвей не был абсолютно свободен в своих действиях.

Мы остановили прорыв Хаоса, спаслись от заговорщиков, но опасности и трудности для нас ещё не закончились.

***

Я неторопливо вышагивала по залитой полуденным солнцем дорожке, без особых усилий игнорируя бесчисленные завистливые взгляды и шепотки студентов, жаждущих хотя бы издалека увидеть наследного принца. Оцепившие парк стражи в золочёных доспехах стояли истуканами, абсолютно равнодушные к этой суете.

За деревьями впереди покачивался на ветру красный шёлк полотен шатра на берегу пруда.

Среди трепыхающихся полотен просматривались фигуры чиновников и слуг. Я почти сочувствовала Лонгвею: после разоблачения его ни на минуту не оставляли одного. Но его положение, несмотря на все политические сложности, явно лучше, чем у сидящего в тюрьме Марса.

Кулаки сжались, а подбородок упрямо выпятился, но волевым усилием я подавила желание ускорить шаг и вести себя, как обычно: чем правильнее я буду выглядеть с точки зрения имперских придворных, тем проще всем.

Меня тошнило от этого притворства, но Лонгвей не отпускал меня, а я не могла отступить из-за Марса.

Миновав тень деревьев, я, согласно правилам не поднимая взгляд, приблизилась к алому шатру. Чиновники, только недавно что-то говорившие, теперь молчали. Я начала преклонять колени, но Лонгвей поспешил навстречу и поддержал меня под руки, не позволяя опуститься на расстеленный на дорожке ковёр. Я уставилась на его расшитые золотыми драконами широкие рукава традиционного имперского наряда тёмно-синего цвета.

— Не стоит, — ласково велел Лонгвей. — Я уже говорил, что дозволяю моей спасительнице приветствовать меня стоя.

— Я не смею, — поспешила заверить прежде, чем чиновники начнут возмущаться неуместностью подобной поблажки и сомнительностью моих героических подвигов по исцелению Лонгвея в пространстве Артефакта, ведь «Защита небесного мандата для принца велика и неоспорима, а сам принц слишком юн, порывист и неопытен, чтобы верно оценить ситуацию во время покушения на его жизнь и правильно оценить свои чувства и соразмерность их выражения».

В общем и целом, почти все намекали, что Лонгвей продвигает меня для оправдания ухаживаний. Если бы не его защита, меня бы, наверное, закинули в соседнюю с Марсом камеру или куда подальше, чтобы не портила им обхаживание наследного принца.

— Ваше высочество, леди Лада права, — поддержал моё самоуничижение полный чиновник. — Не стоит нарушать традиции и лишний раз акцентировать неспособность тайной стражи вас защитить. Это несколько унизительно для них.

Лонгвей скрипнул зубами, его пальцы на моих руках нервно сжались. Но его голос прозвучал величественно и спокойно:

— Мне кажется, или моё мнение вас совершенно не интересует? Вы оспариваете власть императорской семьи?

Со стороны стоящих за шатром стражников послышался злонамеренно громкий скрежет наполовину вытащенной из ножен шпаги. Наверное, они были бы рады снести пару чиновничьих голов, чтобы те прекратили при каждом удобном случае упоминать их некомпетентность из-за того, что Лонгвей сбежал от них и оказался в опасности.

— Нет, что вы, что вы, — запротестовал чиновник. — Я лишь беспокоюсь о репутации вашего высочества и тайной стражи.

— Хорошо же ты беспокоишься, оспаривая мой приказ, — фыркнул Лонгвей.

— Ваше величество, простите мою настойчивость, но вы ещё не император, для вас действительно неуместно позволять кому-то не преклонять колени перед…

— Довольно! — резко оборвал Лонгвей.

Его дыхание немного сбилось, через рукава моего платья я ощутила дрожь его пальцев. Из-за того, что император оставался в коме, власть Лонгвея была ограничена титулом наследного принца. По закону он мог многое, но далеко не всё. Он не имел даже полной защиты Небесного мандата, что делало его уязвимым для покушений. Чиновники и стража могли подавить его как на уровне законов, так и физически.

Несколько мгновений прошли в напряжённой тишине, нарушаемой лишь шелестом шёлкового полога шатра.

Золотые драконы мерцали на широких рукавах Лонгвея, как символ власти, но этот блеск на мой взгляд был таким пустым. Я послала немного тёплой целительской магии в похолодевшие от напряжения пальцы Лонгвея — это единственное, чем я могла его сейчас поддержать. Если попробую высказаться — станет только хуже.

— Как пожелаете, ваше высочество, — отступил напомнивший о правилах чиновник.

— Спасибо, что напоминаете мне о правилах, — Лонгвею тоже пришлось пойти на попятную, но напряжение его пальцев, скрытых в складках моих рукавов, выдавали, как тяжело ему давались подобные уступки.

Освободив одну мою руку, Лонгвей за вторую потянул меня под сень шатра.

Чиновники расступились, открывая вид на стол чёрного дерева со сладостями на золотой посуде. Служанка элегантно заваривала чай, слабый ветерок колыхал лепестки цветов на веточке жасмина в глазурной вазе в центре стола. Элегантность в имперском стиле. Бессмысленная и ненужная роскошь.

Мне нужны были не эти сладости от придворного повара, не золотые тарелки, не почётная трапеза в окружении высокопоставленных чиновников и ухаживающий за мной наследный принц.

Я старалась сохранять безразличный вид, но меня переполняло раздражение и нетерпение. Скорее бы дошло до истинной причины моего прибытия!

Лонгвей подвёл меня к столу, и я неторопливо опустилась на мягкую подушку стула.

— Ваше высочество… — почти простонал другой чиновник. — По правилам она не может сесть раньше вас…

Ох, точно. Я почти стукнула себя по лбу за этот просчёт.

— Отойдите на сто шагов, — приказал Лонгвей. — Все.

— Но…

— На сто шагов, — пророкотал он.

Вода в пруду всколыхнулась от вибраций его магии, горячий чай забурлил, и служанка охнула. Её руки тряслись, когда она стала наполнять наши чашки.

— Тебя это тоже касается, — Лонгвей махнул на служанку.

Она поставила чайник на деревянную подставку и попятилась.

Вода в пруду продолжала вибрировать.

— Я непонятно выразился? Или вы сомневаетесь в силе небесного мандата и моей силе? — сурово вопросил Лонгвей. — Думаете, леди Лада сможет мне навредить? Думаете, я не имею права провести немного времени с девушкой, которая мне нравится?

В пруду вода почти кипела.

— Ваше высочество… — пролепетал один из чиновников. — Мы радеем за ваше благополучие. Вы едва не погибли, теперь вы наша единственная опора в этот трудный час и надежда на целостность империи. Наша же обязанность, как чиновников, позаботиться, чтобы всё шло своим чередом, чтобы вы не натворили непоправимых ошибок, ведь вы ещё так молоды и неопытны в делах управления государством.

Без поддержки отца-императора Лонгвею было трудно справиться с двором.

Притворяясь глухой, я упрямо разглядывала лунное печенье с начинкой из бобовой пасты и фиников.

Это была война Лонгвея за его свободу выбора.

— О какой целостности империи можно говорить, — спросил он, — если даже простейшие мои приказы не выполняются?

— Вы слишком молоды и пока не понимаете…

Вода пруда взмыла вверх. Меня обдало потоком влажного воздуха, веточка жасмина вылетела из вазы, и вода с грохотом обрушилась на чиновников. Я подтянула ноги, чтобы не намочить туфли, и ещё усерднее принялась рассматривать угощения.

Хотелось, конечно, посмотреть, как нелепо эти роскошно разодетые чиновники выглядят после принудительного душа, но я не хотела наживать себе новых врагов излишним любопытством. Лучше делать вид, что ничего не замечаешь.

Как я уже упоминала, это не моя война, и я не квалифицирована для участия в ней.

— Отойдите на сто шагов, — процедил Лонгвей.

Ещё больше воды поднялось из пруда. Наконец, чиновники зашевелились.

Свет потускнел и пошёл рябью: потоки воды закручивались вокруг палатки, создавая полусферический щит. Всего несколько вдохов, и содержимое пруда отделило нас от навязчивых чиновников и стражи. В толстом слое воды нервно метались золотые карпы.

Лонгвей тяжко вздохнул и облокотился на столик.

— Всё так плохо? — тихо спросила я, а у самой засосало под ложечкой: если у него нет возможности без споров попить чай со мной наедине, как он сможет спасти Марса, на герцогство которого нацелились и чиновники, и военные, и даже аристократы.

— Как видишь, — он развёл руками.

Его роскошное имперское одеяние зашелестело, когда Лонгвей уселся напротив меня и расправил широкие рукава.

Я знала, что в традиционных придворных нарядах Лонгвей выглядел очень внушительно, почти так, что у меня ёкало сердце от его красоты. Им можно было любоваться, точно произведением искусства, так что, уверена, девушки при встрече с ним сходят с ума не только потому, что он наследный принц, но и из-за привлекательной внешности и выразительности раскосых тёмных глаз, ярко горящих на точёном белом лице.

Но с моего прибытия я не смотрела на Лонгвея. Даже сейчас, когда водный щит отделил нас от чиновников и стражи, и больше некому зудеть о правилах приличия, я созерцала стол. Потому что не хотела видеть щемящую сердце нежность в этих выразительных глазах. Не хотела это обсуждать.

Пока я притворялась, что ничего не замечаю, я могла сказать, будто считала ухаживания Лонгвея лишь способом наградить меня за его спасение, повысить в статусе и защитить от притеснений со стороны других аристократов.

Пока «не знала», я могла не давать Лонгвею ответа на его чувства.

И не давать Лонгвею повод сдаться в борьбе за освобождение Марса.

Пусть они были друзьями, пусть я считала Лонгвея хорошим парнем, но сейчас он находился под сильнейшим давлением окружающих, ему не удалось спасти отца, и если я резко отвергну его, кто знает, чем это закончится? Его слабость нескольких минут может обернуться трагедией для сидящего в тюрьме Марса, ведь тот жив только благодаря тому, что чиновники торгуются с Лонгвеем за жизнь его друга.

Именно из-за Марса Лонгвей сейчас не сбегал от соглядатаев и толпы опостылевших ему чиновников, именно из-за Марса Лонгвей упрямился только в мелочах, но отступал в более крупных вопросах управления империей и двором.

Сама я тоже была подобным заложником власть имущих в торговле с наследником за земли, привилегии, должности и титулы. Возможно, Лонгвей специально поставил меня в такую уязвимую позицию, чтобы привязать к себе. Холодок пробежал по сердцу, когда я снова об этом подумала. Всеми фибрами души я надеялась, что ошибаюсь, что безответные чувства Лонгвея не толкнут его на подлость, иначе… иначе я бы не знала, что делать, если Марс пострадает из-за моего упрямства.

Стоило ли дальше затягивать с объяснениями? — задумалась я. Страх холодком растекался по телу. Возможно, я только зря беспокоилась. А может, Марс уже был бы свободен, если бы я не изображала непонимание и сказала «да».

— Ты снова плакала? — Лонгвей наклонился над столом.

Его голос был полон нежности, но у меня по коже бежали мурашки под его пристальным взглядом. Я ведь знала, что он рассматривал моё лицо.

Что, если мне придётся жить с ним?

Я не могла этого представить. Ни поцелуев и объятий с Лонгвеем, ни нахождения в центре придворного внимания. Его жизнь, он сам были настолько чужды мне, что почти противоестественны.

Между нами воцарилось неловкое молчание. Я прикусила губу. Сердце забилось чаще. Под взглядом Лонгвея было так удушающе неловко… Противная суетливость так и рвалась изнутри от желания сбежать. В нервном порыве я потянулась за чашкой с чаем. Едва пальцы коснулись горячей кромки фарфора, я дёрнулась, тончайшая чашечка опрокинулась, разливая ароматный почти прозрачный чай.

— Ох, — я всплеснула руками, но чашку поднимать было поздно, потянулась за салфетками на тарелках.

Пирожные, лежащие на этих салфетках, полетели следом, сбили мою опрокинутую чашку со стола, а одно пирожное приземлилось в чашку Лонгвея с громким «Плюх!»

Попыталась исправить всё и сразу — сбила вазу, та опрокинулась, заливая уцелевшие пирожные и стол водой.

Отчаянно попробовала всё поднять и собрать, но сильные бледные руки перехватили мои запястья. Я дёргалась, намереваясь обязательно навести порядок, высвободиться из этих рук, разорвать наш контакт. Самое страшное — я не смела ему решительно отказать из-за Марса. Словно вновь оказалась взаперти у себя дома, в добровольном и тяжком заточении. Прекрасно зная, как выйти на свободу, но боясь это сделать.

Лонгвей держал меня нежно, но крепко.

— Успокойся, всё хорошо. Хватит, Лада, — последнее он произнёс твёрдо, и я замерла.

Только теперь заметила, что пролитые вода и чай текут сами, собирают со стола печенье, возвращая на тарелки, и лишняя влага из теста выходит мелкими каплями, струясь на край стола и спрыгивая на газон.

Контроль Лонгвея над магией воды завораживал. Это было так красиво и неожиданно расслабляюще. Напряжение чуть отступило, и от переизбытка эмоций я всхлипнула.

— Хватит, всё в порядке, — заверил Лонгвей.

Я попыталась высвободить руки, но он удержал меня, поглаживая большими пальцами запястья.

Молчание затягивалось. Я поджала губы, прикусывая их изнутри. На широких рукавах Лонгвея мерцали вышитые драконы. Их драгоценные глаза подмигивали мне.

Я сильнее закусила губу. В груди разверзалась пустота страха: что, если Лонгвей признается мне сейчас в любви? Если сразу отвечу «да», отказываться потом будет поздно. А если я ошибаюсь, и Лонгвей даже не думает меня шантажировать? Тогда согласие будет напрасной жертвой. Но что, если от моего ответа зависит судьба Марса? Что, если Лонгвей не поставит вопрос так прямо, желая определить искренности моих чувств?..

Как мне с этим справиться? Какое решение будет верным?..

— Лада, посмотри на меня.

Губу я почти прокусила от напряжения.

Может, изобразить обморок?

Я чуть не засмеялась над собой: мир от Хаоса спасать смелости хватило, а тут боюсь до слёз.

— Как там Марс? В тюрьме над ним не издеваются? Цензоры не угрожали снова назначить ему день казни? — сменила я тему разговора, уверенная, что, стоит сейчас согласно просьбе посмотреть Лонгвею в лицо, и он обязательно заговорит о своих столь очевидных чувствах ко мне.

Мои же чувства принадлежали только Марсу.

* * *

Пауза между моим вопросом и тяжким вздохом Лонгвея была крохотной, но я её уловила, и на сердце потяжелело от плохого предчувствия.

— Что с ним? — наконец, я посмотрела на него.

А Лонгвей принялся изучать вышивку своих роскошных рукавов.

— Что с Марсом? — строго повторила я.

— Не волнуйся, у него сейчас самая спокойная жизнь из нас всех, — Лонгвей перевёл взгляд на плавающих в водном щите золотых карпов.

— В тюрьме-то?

Нервно дёрнулись уголки губ, в груди разгоралась злость. Неужели Лонгвей предаст Марса из-за соперничества за мою привязанность? Иначе как объяснить его отведённый взгляд и такое вопиющее заявление.

Чем дольше Лонгвей молчал, тем сильнее распалялся гнев, и зубы сжимались почти до скрипа. Лонгвей ещё и хмыкнул уничижительно.

— Как ты можешь так спокойно говорить о… — начала я и тут же остановила готовое сорваться обвинение в предательство друга.

Открытый разговор может сдвинуть всё к точке невозврата. Что я буду делать, если Лонгвей поставит вопрос ребром: свобода Марса или моя свобода выбора мужчины?

С той же уничижительной ухмылкой Лонгвей, наконец, посмотрел на меня. Длинные ресницы бросали тень на его глаза, отчего те выглядели особенно тёмными и бездонными.

Слишком холодными. Какими-то… старыми, словно из них навечно ушёл задорный блеск, с которым Лонгвей раньше ходил по Академии, и чувственная нежность, с которой смотрел на меня.

— Как ты представляешь себе жизнь Марса в тюрьме? — Лонгвей продолжал ухмыляться, лишь уголок губ подрагивал. Он придержал широкий рукав и поставил мою чашку. Сам взялся за чайник.

Я молчала, чтобы в порыве эмоций не ляпнуть что-нибудь не то. Ухмылка Лонгвея… пугала.

— Возможно, ты слышала истории о страшных имперских казематах, где несчастных и безвинных врагов империи денно и ночно пытают самыми извращёнными способами. Только Марс находится в дворцовой тюрьме для аристократов. Да у нас половина простых подданных империи захотели бы жить в том месте!

Я крепче стиснула зубы. Лонгвей наполнил мою чашку и протянул мне чайник. Помедлив, я взяла его, чтобы наполнить его чашку. Мне пришлось наклониться. Руки слегка подрагивали, и брызги то и дело падали на скатерть.

Лонгвей смотрел на мои руки и не задействовал магию, чтобы хоть немного помочь. Когда я опустила чайник на поднос и схватилась за свою чашку, Лонгвей снова заговорил:

— Пока я достаточно умерен в своих действиях, Марса даже пальцем не тронут. Он ценный актив для управления мной, о его благополучии будут заботиться так же хорошо, как о моём, так что за его жизнь можешь не переживать. — Лонгвей сделал небольшой глоток чая и прикрыл глаза, смакуя вкус. Опять его губы дрогнули. — Единственное, что не получится сохранить — его земли. Такое герцогство слишком лакомый кусок, у меня не хватит сил удержать его. Впрочем, последние десять лет Марс и так имел к Бергхольду только формальное отношение.

Чашка подрагивала в моих пальцах.

Как Марс воспринял это? Каково ему бессильно наблюдать, как землю его предков отдают кому-то ещё?.. Я не знала точно, насколько крепко Марс привязан к своей родине, но мне было бы больно терять дом родителей.

— Легко тебе говорить, — не удержалась я. — Бергхольд его вотчина. Наследие предков.

Лонгвей закатил глаза и изобразил какую-то непонятную эмоцию.

— Ну и что? — спросил он. — У меня целая империя такая вотчина, и я с удовольствием променял бы её на возможность быть простым подданным.

Тень золотого карпа скользнула по его презрительно изогнутым губам.

— Так откажись от трона, что тебе мешает? — порывисто предложила я.

Лонгвей засмеялся так, что чай расплескался по его рукам и груди. Я растерянно смотрела, как он небрежным жестом собрал пролитую жидкость и шариком запустил её в окружавший нас водяной щит.

Его потемневшие глаза вновь обратились ко мне.

— Ты думаешь, меня отпустят? — ехидно осведомился Лонгвей. — Я единственный легитимный наследник престола. Мой отец может десятки лет пролежать в коме, защищённый Небесным мандатом, полностью неуязвимый к любым попыткам его убить. И пока он неуязвим, я не могу надеяться на полную защиту мандата. Тот, кто сможет управлять мной, будет управлять всей империей без мятежей, гражданской войны за трон и прочих сложностей с поиском обоснований своей власти. Потом достаточно женить меня на представительнице своего рода, а когда родится мальчик — избавиться от меня. Тогда защита мандата перейдёт на этого ребёнка, а империей сможет управлять регент. К тому времени мой отец будет достаточно долго недееспособен, чтобы вся полнота императорской власти перешла к наследнику. Идеальная, почти бескровная смена правителя.

Я несколько раз открыла и закрыла рот, но так и не знала, что сказать. Нечего было возразить. Посочувствовать?.. Что-то в напряжённой позе Лонгвея и его ершистом взгляде подсказывало, что сочувствие он примет за жалость и вспылит. А я не собиралась с ним ссориться. Только не сейчас, когда он в столь взвинченном состоянии.

— И… есть способ как-то с этим справиться? — осторожно поинтересовалась я.

Лонгвей дёрнул плечом и буркнул:

— Предохраняться, когда до дела дойдёт.

Я вытаращила глаза, к лицу хлынула кровь: слишком откровенное заявление. Выражение лица Лонгвея смягчилось, во взгляде снова появилась нежность, и я смущённо отвернулась.

Он вздохнул и откинулся на спинку:

— Конечно, всё это произойдёт не сразу. Сначала чиновники поборются с военными за право подсунуть мне свою девицу. Потом, когда один лагерь выиграет, внутри него начнётся второй раунд борьбы. Всё это время я смогу умеренно диктовать свои условия. О Марсе будут заботиться и перетягивать на свою сторону. Возможно, кто-нибудь даже отрежет ему кусочек Бергхольда. Ты тоже будешь в безопасности. Вас, как рычаги воздействия на меня, будут охранять все конкуренты на престол.

— П-почему? — что-то жуткое было в его словах об охране.

— Потому что если кто-то из вас пострадает, на кого-то свалят вину за это, и никто не хочет стать козлом отпущения, потому что даже у марионетки на троне есть некоторые возможности для мести. Так что за безопасность можешь не переживать, вы почти столь же ценны, как я. Вас охраняют едва ли не лучше меня самого.

Несколько раз моргнув, я почти спросила: «Ты ухаживаешь за мной, чтобы меня защищали?» Но интуиция подсказывала, что ответом будет вовсе не «Да».

Собственно, теперь, когда Лонгвей всё так расписал, я не знала, что ещё сказать…

Вздохнув, Лонгвей покрутил тонкую фарфоровую чашку в пальцах. Золотые узоры на рукавах и фарфоре мягко поблёскивали в неровном свете проходившего сквозь водный щит солнца.

— Лада, почему ты не спрашиваешь, зачем я вовлекаю в это дело тебя? В конце концов, когда есть два рычага воздействия, одним можно пренебречь. С точки зрения логики, я не защищаю, а подставляю вас обоих.

Сердце ёкнуло: кажется, он хотел поговорить о своих чувствах. Я закусила губу и стала оглядывать красивые сладости, сейчас не вызывавшие аппетита, а сердцебиение нервно нарастало.

Напряжение в воздухе тоже росло, и взгляд Лонгвея становился тяжелее, как будто меня накрывало удушающим покровом.

— Я… я не хочу это знать, — выдохнула я и поспешно исправилась. — Нет, я просто не думаю, что ты имел в виду что-то плохое. На меня всё равно обратили бы внимание. Часть бунтовщиков наверняка выжила, они бы отомстили мне за провал их плана, так что твоё внимание — лучшая защита. Ты просто заботишься обо мне в благодарность за своё спасение. Потому что с твоим покровительством моя ситуация явно лучше, чем просто вручённая награда и дальнейшее игнорирование. — Мой голос непроизвольно ускорялся, я почти задыхалась, пытаясь остановить его возможное признание в любви. — Даже если не бунтовщики, кто-нибудь другой попытался бы мной воспользоваться, ведь благодаря наградам у меня теперь целое состояние, но нет достойной защиты… Это просто благодарность. Я ведь помогла тебе, а ты теперь помогаешь мне. А ещё… ещё… Марс твой друг, он тоже спас тебя, и ты знаешь, что я ему нравлюсь, ты не стал бы обижать его, особенно теперь, когда из-за тебя он заперт в тюрьме.

Сердце билось уже где-то в горле. Я судорожно вдохнула, ниже склонила голову и продолжила тараторить:

— К тому же ты благородный и добрый! Ты не стал бы подставлять меня и действительно на мне жениться, ведь тогда я стану помехой для всех желающих стать регентами при новом наследнике.

— Пока ты не становишься главной женой и не рожаешь мальчика, им всё равно, есть ты или нет. Императору допустимо иметь двух дополнительных супруг, меня не будут ограничивать в таких отношениях, даже наоборот: так больше гарантий, что я никуда не денусь.

В животе всё испуганно сжалось, я едва дышала под тяжестью сказанного Лонгвеем. Его слова обрушились, точно гора, сгибая меня и ужасая. Я остро чувствовала, как от лица отхлынула кровь, оставляя на щеках ощущение холода.

Сглотнув, справилась с порывом поставить трясущуюся чашку на стол и заткнуть уши: всё равно Лонгвей уже сказал главное, даже если не просил и не предложил прямо.

Сказанное выразило его желания.

— Лада… — его голос дрогнул. — Лада, посмотри на меня… пожалуйста.

Я замотала головой и зажмурилась. Надеялась, ещё можно повернуть назад, свести всё к простому недопониманию, но если посмотрю на него — обратного пути не будет. Поставив чашку на стол, закрыла лицо руками. За судорожным биением сердца услышала шелест ткани. Лонгвей приближался. Я кожей чувствовала, когда он остановился передо мной. Его магия была в беспорядке и потому давила невидимой волной.

Лонгвей опустился передо мной на колени. Силой оторвал ладони от лица и сжал их между своих рук. Его пальцы были холодными и дрожали.

— Лада, пожалуйста, не отвергай меня, — прошептал он. — Я… я ни к какой девушке не испытывал того, что чувствую к тебе!

Дрожь внутри усилилась, я замотала головой, сипло заверила:

— Тебе так кажется!

Он, тяжело дыша, гладил мои ладони, но его пальцы стали ещё холоднее.

— Лада, я…

Попыталась вырвать руки, чтобы закрыть ему рот, но его пальцы обрели каменную твёрдость, и Лонгвей договорил:

— …люблю тебя.

В отчаянии я мотала головой:

— Нет-нет, тебе так кажется, просто для тебя всё происходящее было внове…

— Я сразу заметил тебя…

— …необычность академии, новые чувства…

— Мне ни с одной девушкой не было так легко и хорошо, как с тобой.

— …ты слишком мало общался с другими девушками, особенно инкогнито…

— Мне спокойно рядом с тобой.

— …тебе нужно больше опыта. Тогда ты поймёшь, что причина твоих чувств ко мне в новизне…

Я не знала, как ещё опровергнуть его признание, которое было бы невыразимо приятно — если бы их произнёс любимый. Но Лонгвей… я могла сочувствовать ему, он в какой-то мере мне нравился, но не как парень. Я совсем не воспринимала его с этой точки зрения. Не представляла нас вместе. Не хотела… И ещё сильнее не хотела войти во дворец. Мысль об этом ужасала до дрожи.

Наверное, самым страшным в Лонгвее был его титул и всё, что к нему прилагалось: полный интриг двор, чиновники и военные, бесконечная череда встреч, бесконечные правила, жизнь постоянно на виду. Это невыносимо, во дворце я точно сойду с ума!

Лонгвей прижался лбом к моим дёргающимся рукам, признался:

— Мне так страшно и тоскливо одному, я хочу, чтобы ты была рядом. Пожалуйста, не бросай меня…

Что-то влажное капнуло на ладонь. Меня словно током ударило: это слеза. Я застыла. Дрожь сменилась полным оцепенением.

— Лада, пожалуйста, останься со мной.

Сердце заныло. Я открыла глаза и уставилась на миниатюрную золотую корону, удерживающую пучок блестящих, как чёрный шёлк, волос. На пронзавшей его шпильке мерцал синим глазом морской дракон. Тёмно-синий подол имперского одеяния с золотыми узорами волн и жемчужной пеной на них веером расстелился по ковру. Всё вокруг было воплощением придворной роскоши, вещественное доказательство величия империи.

Слёзы Лонгвея капали мне на руки, стекали вниз. От этого было так больно. Пусть я не могла понять его страданий, но я жалела его. Хотя я осиротела намного раньше Лонгвея, зато после смерти родителей мне ничего не надо было решать и ни с чем не надо было бороться, кроме собственной слабости. Лонгвей же… ещё не повзрослел, а уже знает, что его хотят убить после рождения сына.

Такой участи не позавидуешь, и никакая роскошь не может это компенсировать.

Пальцы Лонгвея ослабли, и я высвободила одну руку. Хотела погладить его по голове, но пучок с короной мешал, и я наклонилась, погладила его напряжённое плечо, стараясь не замечать влажных дорожек на своей коже.

— Лонгвей, ты можешь рассчитывать на мою дружбу и поддержку, я не собираюсь исчезать, я ведь теперь студентка Академии, ты можешь приезжать и общаться со мной, когда пожелаешь…

А самой тон моего голоса казался фальшивым. Я ведь понимала, что после подобного признания и отказа невозможно остаться просто друзьями — это слишком неловко.

— Это из-за Марса? — сипло спросила Лонгвей.

Мурашки пробежали по спине. Я похолодела от вновь накатившего дурного предчувствия.

Солгать или подтвердить? Как будет безопаснее?

Пауза затягивалась, становилось трудно дышать.

Опять я паникую и пытаюсь спрятаться. Но прятаться — не всегда лучший вариант, даже если страшно действовать. Действие — единственный способ самой решать свою судьбу.

— Я бы в любом случае не осталась с тобой, — тихо-тихо призналась я. И одно это признание прорвало плотину. — Даже герцогство — слишком некомфортно для меня. И новый титул, всё это внимание мне не нужно. Баронесса — достаточный ранг для комфортной жизни в империи. Мои родители были простыми баронами, жили в маленьком городе, обеспечивали себя магическими способностями. Мне нравится такая тихая жизнь: не богатая и не бедная, не трудная и не лёгкая. Самая обычная, каждый рабочий день исцеляя больных, проводя выходные с близкими, воспитывая детей без всех этих интриг и борьбы за власть. Живя с любимым. Это то, что я хочу, о чём действительно мечтаю. То, что я хотела вернуть все эти годы.

Мне вдруг стало легче дышать, я слабо улыбнулась:

— Это идеальный вариант. Но если так не сложится… Я лучше останусь одна, чем выберу судьбу высшей аристократии. Пусть без мужа и детей, я хочу быть простой целительницей, поселиться в небольшом городке, помогать пациентам, видеть радость их исцеления, печаль угасания — просто обычную жизнь.

Глубоко вдохнув, я проигнорировала дрожь Лонгвея. Он поднял голову. Я заглянула в его покрасневшие глаза и честно, с полной уверенностью сказала:

— Нам не по пути. Мне не по пути ни с тобой, ни с Марсом. Забери себе все награды. Если ты мне благодарен, если ты действительно любишь меня — отпусти. Позволь мне жить обычной жизнью.

Мне было немного больно в груди, но легко. Я не помню, когда ещё чувствовала себя настолько свободно.

По щеке Лонгвея потекла слеза. Я вытерла её большим пальцем, погладила Лонгвея по лицу и попросила:

— Отпусти меня.

— Я… — он задрожал сильнее. — Я не хочу.

Его глаза мерцали от влаги, и щит воды вокруг беседки дрожал.

— Ты уже не ребёнок, — я вытерла вторую слезу. — Ты будущий император.

— Не оставляй меня.

Вытирая его слёзы, я посылала волны целительного тепла в его истощённые переживаниями нервы. Сейчас, соприкасаясь с Лонгвеем физически, я могла ощутить, насколько он измотан последними днями борьбы за власть. Моя магия проникала в его тело без малейшего сопротивления с его стороны, и наполняла его силой.

— Лонгвей, ты справишься без меня.

— Я не смогу выдержать это всё один!

— Неправда. В твоих жилах течёт кровь завоевателей и правителей. Ты сообразительный. Ты смог сбежать сюда, чтобы бороться за спасение отца. Я уверена, никто не сможет сделать из тебя марионетку на троне. Ты затаишься, всё подготовишь и потом ударишь наверняка. Я верю, что ты станешь достойным и свободным императором!

Под моими пальцами на щеках Лонгвея расцветал румянец. Слёзы ещё скатывались, но магией я ощущала, как воодушевление охватывает его восстановленное тело.

Наклонившись, поцеловала Лонгвея в лоб.

— Ваше величество, ведите себя достойно, — сказала я и встала.

Потянула его за руку, заставляя подняться. Он, может, и не хотел, но моя магия ещё влияла на него, заставляя мышцы двигаться. Лонгвей выпрямился. Я, склонив голову, расправила его роскошный имперский халат с вышивкой из золота, жемчуга и драгоценных камней.

— Прощайте, ваше высочество! — сложила руки и попятилась, как предписывал этикет.

Я чувствовала тяжёлый взгляд Лонгвея, но не поднимала голову. Опасалась, что он не снимет окружавший нас водный щит, но продолжала пятиться по дорожке.

Вода всё же расступилась. Не поднимая головы, я спиной вперёд покинула охваченную водной сферой зону. Продолжила пятиться.

Вода сомкнулась, закрывая беседку под куполом. Только тогда я выпрямилась.

Щит пошёл рябью, размыв тёмную фигуру Лонгвея. Он так и стоял там. Я развернулась. Чиновники и охранники пристально смотрели на меня, но пока Лонгвей находился рядом, не смели спрашивать и преграждать путь.

Расправив плечи, я уверенным шагом вернулась в общежитие, взяла кошелёк с деньгами, документы и, ни с кем не прощаясь, не сообщив в деканат, покинула Академию.

У ворот дежурили наёмные экипажи, извозчики наперебой предлагали свои услуги. Как будто недавно мир не стоял на пороге катастрофы. Я забралась в ближайший экипаж и велела ехать на железнодорожную станцию.

Пора было заняться устройством своей жизни. А то, что сердце болело и не отпускало Марса, несмотря на недавние громкие слова о готовности остаться одной… Что ж, иногда чем-то приходится жертвовать.

Жаль, я больше не могла надеяться на волшебный Артефакт, но когда впервые решила спасать мир, я собиралась сделать это своими руками, и, несмотря на нюансы, действительно это сделала. Думаю, построить обычную жизнь проще, чем остановить прорыв Хаоса.