68: Марс

Бах!

От удара кулаком каменный манекен треснул. Несколько мелких осколков осыпались на пол. Я отвёл руку, медленно разжал и сжал пальцы, разглядывая их форму, бледную кожу. Тряхнул кистью. По нервам пробежал отголосок покалывания — это неприятное ощущение было единственным напоминанием, что руку вырастили заново.

За год я восстановил её работоспособность на уровне до травмы, только покалывание осталось.

Любое упоминание целительства, как всегда, потянуло за собой мысли о Ладе. Я больше не прогонял их, наоборот, покинул расположенную в углу камеры тренировочную площадку с манекенами и снарядами для занятий и окинул взглядом узилище для привилегированных персон, освещённое многочисленными лампами.

От роскошного дома это место отличалось только отсутствием окон и стен, что позволяло проверять моё присутствие в камере через решётку двери и гарантировало отсутствие возможности к побегу. В остальном тут было всё: и тренировочная площадка, и спальня с роскошной кроватью, и гостиная с очагом, и личная кухня, библиотека, кабинет и даже небольшой бассейн.

Для размышлений я выбрал библиотеку — и опять из-за ассоциаций с Ладой. Тогда в Академии, подходя к ней в библиотеке, я и подумать не мог, что всё так закончится… Слабая улыбка тронула губы, когда я шёл мимо «гостиной» и уселся в одно из кресел у книжных полок.

Прихватил с золочёного столика книгу о восстановлении потерянных конечностей, провёл пальцем по тиснёной надписи «Для целителей высшей категории». Участившееся сердцебиение я мог списать на нагрузку от избиения манекена, но знал, что это не так.

Лада…

Я много размышлял о ней этот последний год. Стал намного лучше её понимать теперь, когда сам после травматичного опыта выбрал изоляцию от мира вместо выхода в него и борьбы, ведь я мог согласиться на одно из бесчисленных предложений вернуться ко двору, но предпочёл тишину заключения.

И это действительно тишина — несмотря на ограничение в свободе, несмотря на то, что интриганы регулярно наведывались ко мне с предложениями, присылали доставить еду одну из дочерей своего рода в надежде, что я соблазнюсь и встану на их сторону в деле влияния на Лонгвея. Мурашки бежали при мысли, что ждало бы меня там, на «свободе», где меня не будут защищать стены тюрьмы и многочисленная охрана.

Так что я понимал Ладу: иногда хочется спрятаться от всего.

Глядя в потолок, я представлял, как она жила в своём доме. Пытался просчитать её распорядок дня… Это делало меня ментально ближе к ней. Создавало странную иллюзию, что я вместе с ней переживаю период спасительного самозаточения…

Слегка повеяло сквозняком. Почти сразу щёлкнул замок. Не глядя на решётчатую дверь, я знал, кто её открыл. Повернул голову.

Лонгвей явился в полном официальном облачении: с короной в виде рычащего морского дракона, посаженной на его иссиня-чёрный пучок волос. Свисавшие с короны шесть нитей бусин закрывали его лицо до острого подбородка. Слои наряда из расшитой золотом, изумрудами, топазами и жемчугом парчи цвета морской волны добавляли величия и массивности его фигуре. Лишь туго затянутый широкий пояс выдавал, насколько тонким было тело под великолепным одеянием.

Судя по времени, сейчас как раз завершилась утренняя сессия императорского суда, где Лонгвей обязан был выслушать отчёты о событиях в империи, утвердить или забраковать предложения чиновников, выразить мнение и пожелания по наиболее значимым вопросам. Насколько это действительно было его мнение и решения — только сам Лонгвей знал.

Единственное, что портило величественный образ — связка из шести глиняных горшочков. На ярко-красной ткани, закрывавшей горлышки, чернели величественные иероглифы: «Незабвенная сладость весны».

Вино имперского наставника. Он варил его сам по секретному рецепту. «Незабвенная сладость весны» была довольно знаменита в Золотом городе за действительно незабываемый вкус. Считалось большим везением отведать его, и даже император из уважения к почтенному наставнику не покушался на его запасы.

Только к Лонгвею это не относилось. Собственно, мы не раз воровали «Незабвенную сладость весны», за что нам сильно влетало. Имперский наставник испробовал разные способы защиты драгоценных бутылок, а мы с ослиным упрямством время от времени их обходили. Теперь Лонгвей занимался экспроприацией самостоятельно.

— Наслаждаешься жизнью, да? — устало спросил Лонгвей.

Со стоном он покрутил головой, выдернул шпильку и сорвал с пучка волос массивную корону. Бусинки мелодично зазвенели друг о друга. До всех этих событий Лонгвея много раз тренировали ходить так, чтобы ни одна бусинка не колыхалась, как это требовал протокол и что легко получалось у императора. У Лонгвея бусины звенели всегда, но после возвращения из Академии он волшебным образом исправился, и я подозревал, что раньше он только притворялся слишком неуклюжим, чтобы вышагивать степенно без перезвона этих побрякушек.

С отвращением оглядев корону, Лонгвей прошёл к зоне гостиной, бросил звенящую бусинами корону на диван и покрутил головой, картинно разминая шею. Волосы без поддержки раскрутились и рассыпались по плечам и спине.

Я молчал. Собственно, сказать было нечего: Лонгвей выполнял свои обязанности наследного принца при недееспособном отце, и все понимали, что ему это не нравится.

С хрустом прогнув спину и пошевелив плечами, он бодрее дошагал до «библиотеки» и устроился во второе кресло. Осторожно опустил на стол связанные цветной верёвкой горшочки.

Я отложил книгу на столик рядом и стал помогать Лонгвею ослаблять и снимать петли верёвки с горлышек. Имперский наставник использовал красный шёлк и ароматные чернила, так что даже процесс распаковывания доставлял тактильное, визуальное и обонятельное удовольствие, настраивая на будущее смакование.

Лонгвей облизнул губы. За последний год он сравнялся со мной в росте, черты его лица заострились, а радужки глаз приобрели оттенок грозового моря. Бледная кожа придавала его образу оттенок жестокого безумия. Он совсем не походил на своего отца: император был воплощением твёрдости и надёжности с налётом величественной отчуждённости. Он был настолько непоколебим, что я боялся подумать о его свержении и не понимал, как на это решился мой отец, близко с императором общавшийся.

Что до Лонгвея… казалось, его можно сломать в любой момент.

Он небрежно сорвал ткань, выдернул скрытую под ней пробку.

— Ненавижу чиновников!

После этого своеобразного «тоста» Лонгвей приложился к горлышку. Кадык над золотым воротником-стойкой несколько раз дёрнулся. Лонгвей опустил горшочек на стол и уставился на меня слегка покрасневшими глазами. Алые капли «Незабвенной сладости весны» окрасили его бледные губы.

— Я тебя понимаю, — кивал я, срывая красную ткань и выкорчёвывая пробку.

Сладкий аромат персика, вишни и османтуса разливался в воздухе, кружа голову. Через мгновение трепетно-терпкий вкус разлился по языку. Жаркий поток хлынул через горло, поджигая всё внутри.

Отставляя горшочек, я выдохнул:

— Имперский наставник, как всегда, великолепен в своём мастерстве.

По щекам Лонгвея уже расползался румянец, он закивал.

— Единственный чиновник, которого я ненавижу не слишком сильно… — Лонгвей криво улыбнулся. — А помнишь, как мы впервые украли такой горшочек?

Я опустил взгляд на столик, полный драгоценных горшочков.

Тогда всего один такой казался нам невообразимым сокровищем. Мы даже немного поспорили, кому должно достаться больше содержимого, но в итоге поделили поровну. Долго вымеряли «ровность» деления в чашках. Лонгвей тогда уверял, что его чашка меньше в объёме, потому что донышко толще, чем в моей. Так мы поменяли несколько чашек. Пока спорили, наставник заметил пропажу. В итоге под его отдалённый крик мы просто залпом выдули свои порции, уже не думая о справедливой дозировке.

О, что это был за момент… «Незабвенная сладость весны» крепка, нас сразу охватил жар, а в головах потяжелело. Мы чуть не ползком удирали с посудного склада. Стража уже искала нас. У меня была гениальная идея закопаться, у Лонгвея — утопиться. В итоге мы закопались в ил у моста. Мокрые, грязные, с трудом контролирующие свою магию, мы держались за стебель лотоса и прикрывались его листом. Почему-то в тот момент казалось очень важным прятаться вместе. Из-за этого мы и ютились под одним листом вместо того, чтобы скрыться под разными.

Мы так старались, что оторвали лист и потом ползали по дну водного канала, продолжая упрямо прикрываться оторванным листом, так и заползли под самый низкий мост. Держась за руки, лежали в воде, слушали топот стражников и крики. Сначала хмельной жар не давал нам замёрзнуть и усиливал страх перед наказанием, а потом, когда нас искали уже всем двором, остались только страх и холод, и мы в ужасе жались друг к другу в попытках согреться. Я совсем забыл, что Лонгвей мой враг. Никого ближе него у меня в тот момент не было, мы переживали одно и то же. Казалось, стоит нам выйти — и ничто нас не спасёт.

Смешно вспоминать, а тогда и правда всё воспринималось концом света…

— Помню, — улыбнулся я. — Сейчас бы нам такие проблемы.

— Это да… — Лонгвей приподнял свои длинные, до талии, волосы, и откинулся на спинку кресла.

Мы молча сделали ещё несколько глотков. Жар тёк по венам, какие-то эмоции и мысли смягчал, какие-то обострял. Я смотрел на раскрасневшегося, о чём-то думающего Лонгвея и размышлял, спросить его о Ладе или нет.

С его слов я знал, что Лада не посетила Золотой город даже ради встречи со мной. Лонгвей щедро заплатил ей за помощь в пространстве Артефакта. После мы не упоминали её даже косвенно, она по безмолвному соглашению стала нашей запретной темой. Мы достаточно хорошо знали друг друга, чтобы договориться о чём-то таком без слов. И, уверен, Лонгвею время от времени тоже хотелось заговорить о ней, и точно так же он в итоге делал вид, что её не существует.

— Ты так и собираешься сидеть здесь? — Лонгвей скосил на меня взгляд. — Мне бы пригодилась твоя помощь с наведением порядка. Ты мог бы принять предложение Лю Симея и вернуть себе столицу Бергхольда. Конечно, быть графом части герцогства не так престижно, как самим герцогом, но ты сможешь позаботиться хотя бы о части своих земель.

Моя улыбка невольно стала шире, я лениво заметил:

— Ты, конечно, знаешь на что давить. Но ты правда думаешь, я поверю, что мне позволят самостоятельно распоряжаться своими землями? Если даже тебя прижали, то что говорить обо мне? Буду я сидеть здесь как бывший герцог или выйду на свободу как граф Берг, я останусь всё тем же пленником, просто у меня станет намного больше проблем. Так что… — я отсалютовал ему горшочком. — Да здравствует императорская тюрьма!

Лонгвей блеснул глазами. Что-то странное было в выражении его лица, и если бы я не знал его достаточно хорошо, подумал бы, что в мою порцию «Незабвенной сладости весны» добавлен яд. Вместо осторожности я сделал глоток побольше.

Лонгвей тоже приложился к горлышку. Запрокинул голову, допивая всё залпом. С громким «Бам!» поставил горшочек на столик и взял следующий, но пока не открыл его, а поставил себе на колено, обхватил глазурную поверхность ладонями. Его бледные тонкие пальцы ярко контрастировали с тёмно-коричневой поверхностью и алой тканью. В его руках словно расцветал кровавый цветок. Я прикрыл глаза, избавляясь от странного образа.

Голос Лонгвея прозвучал задумчиво:

— А помнишь, как мы целый месяц не учили поэму о праведном страннике…

Я снова улыбнулся: тогда мы увлеклись воздушными змеями, в ущерб учёбе тратили на них каждую свободную минуту. А потом развешивали по классной комнате таблички с фрагментами поэмы. Но, конечно, наставник увидел наши шпаргалки. Мы же вместо того, чтобы извиниться, снова сбежали и спрятались…

— А помнишь мы узнали, что на кухню привезли радужных змей и решили подбросить их особо вредным придворным дамам…

Конечно, я помнил. Те змеи были для церемониальной трапезы, их пропажа наделала много шума, а уж сколько шума было, когда нас застукали за попыткой подсунуть такую тварь в женское крыло…

— Угу, — согласился я, — особенно помню, как старшая придворная дама у нас на глазах демонстративно откусила голову одной из змей. И как потом болели мои ягодицы.

— Да, кто бы мог подумать, что порка в исполнении дам будет тяжелее, чем в исполнении стражников.

— И мы тогда зареклись их не провоцировать.

— Но через два месяца додумались засыпать в их косметику красящий порошок.

— Их зелёные лица впечатляли…

Мы рассмеялись. Лонгвей распечатал второй горшочек и посмаковал первый глоток. А второй и третий хлебнул быстро. Опять откинулся на спинку кресла, точно какой-то старик:

— А помнишь…

Помнишь…

Помнишь…

Воспоминания текли бесконечным потоком, намного более длинным, чем запасы «Незабвенной сладости весны», так что мне пришлось вытаскивать из складского угла дары пытавшихся склонить меня на свою сторону чиновников и военных. Равного незабвенной сладости напитка там не было, но вкус уже не имел значения…

***

Голова слегка ныла, и в мышцах осталась затяжная хмельная слабость. Я приоткрыл глаза. Лампы горели тускло, значит, уже ночь. Дёрнув рукой, я сбил одну из подушек с дивана.

Кажется, заснул я в «гостиной». Правда, не помнил, почему проигнорировал кровать. Возможно, не хватило сил добраться.

Пялясь в сумрачный потолок, я почти не обращал внимания на сухость во рту. Перебирал в памяти разговоры, которые удосужился запомнить.

Слишком много воспоминаний — вот в чём была странность. Обычно большую часть возлияний Лонгвей жаловался на чиновников, аристократов, военных, законы, традиции, осадивших его девиц, а в этот раз только и делал, что вспоминал наше прошлое. И от этого как-то неприятно, как будто должно случиться что-то плохое.

Слишком похоже на прощание, и невольно я снова подумал о яде. Может, Лонгвею надоело, что на него давят моей безопасностью, вот и решил избавиться от слабости в моём лице? Это очень по-императорски.

Я провёл языком по нёбу. Сосредоточился на ощущениях — вроде не похоже, что со мной что-то не так. Но яды бывают разными…

Рядом зашуршала ткань. Я вздрогнул и скосил взгляд: Лонгвей поднялся с кресла, в два шага достиг дивана и протянул мне серебряный кувшин воды.

— Спасибо, — сипло поблагодарил я, присел и принял кувшин.

Вода тоже была безвкусной.

Хватит думать о ядах.

Выхлебав почти половину, я поставил кувшин рядом с бедром и уставился на Лонгвея. Он кое-как закрепил свои волосы в лохматый пучок, криво пронзив их шпилькой. Несколько прядей свисали вдоль висков. Роскошное одеяние слегка помялось. В таком виде Лонгвею определённо не стоило появляться вне тюрьмы, что могло быть причиной его задержки здесь до моего пробуждения: уж волосы в порядок привести я ему могу, как и эти роскошные одеяния. С нашей непоседливостью мы частенько вынуждены были помогать друг другу исправлять появившиеся в церемониальных одеждах и причёсках огрехи.

Только взгляд Лонгвея был странным. Каким-то отчаянным.

Я почти поверил, что он заявит о моей скорой смерти, но Лонгвей просто вернулся в кресло. Помедлив, засунул руку в широкий рукав и вытащил оттуда плоскую серебряную коробку размером с ладонь. Положил себе на колено. Затем достал из кармана в рукаве ещё одну коробочку — в этот раз размером с палец. Положил на первую. Третьим был флакончик из тёмно-красного, почти чёрного стекла в золотой оплётке. Четвёртым тоже был флакончик, но в этот раз действительно чёрный. И потом снова были две коробочки размером с палец.

Теперь всё это не помещалось на первой, самой большой, коробочке, она качнулась и поползла с колена Лонгвея. Я почти хотел ему помочь, но он успел всё подхватить. Флакончики и коробки звенели и скрипели, сталкиваясь друг с другом в его белых холёных руках.

И что всё это значит?

Но я не спросил вслух: в подобных ситуациях произнесение вопроса ставит тебя в более уязвимую позицию. Кто первый нарушит тишину, тот и проиграет.

Лонгвей не стал делать пауз. Он сложил свои «сокровища» в подол роскошного одеяния. Поднял первую коробку:

— Здесь маска, меняющая облик. Та самая, в которой я скрывался в Академии.

Положил её обратно, поднял коробочку размером с палец:

— Здесь артефакт. Он позволяет изменить свой тип магии на любой желаемый.

Настала очередь тёмно-красного с золотом флакончика:

— Это зелье позволяет мгновенно отрастить волосы.

— А это зелье перекрашивает волосы в чёрный цвет.

Он опустил чёрный флакончик и поднял ещё одну коробочку размером с палец:

— С помощью этого артефакта можно изменить цвет глаз. — Лонгвей продемонстрировал последнюю коробочку. — Тут жемчужина модуляции голоса. С её помощью можно подделать любой голос.

Рука Лонгвея дрогнула. Он смотрел мне прямо в глаза, а у меня почему-то волосы вставали дыбом.

«Возможно, он собирается помочь мне сбежать», — убеждал себя я, но подозревал совсем другое.

— Ты знаешь о Золотом городе и дворе так же много, как я, — проговорил Лонгвей медленно. — Ты получил то же образование, что и я. Все эти бунтовщики… твой отец хотели освободиться от императорской власти. Вашей целью было избавиться от нашей семьи. Займи моё место, и ты добьёшься всего этого.

У меня нервно задёргался рот. Я отрывисто засмеялся, но под серьёзным взглядом Лонгвея осёкся. По-новому осмотрел его: Лонгвей не выглядел нормально, и дело было не в измятой одежде, растрёпанных волосах, бледности лица или красноте глаз, а в их диковатом выражении, в слабой дрожи, сотрясавшей его тело.

Даже то, как Лонгвей предложил мне занять место наследника было ненормальным, ведь предательство моего отца мы по обоюдному молчаливому соглашению тоже не обсуждали. Освободительное движение отправило обличающие моего отца документы, подтвердило его предательство и указало, что он умер после визита императора в наш дом, так что у меня есть все основания ненавидеть как императора, так и Лонгвея, что доказывало моё участие в покушении на наследника в Академии. Это я узнал от посещавших меня следователей и цензоров, но сам Лонгвей эту тему не затрагивал, и я тоже не хотел.

Но сегодня всё иначе.

— А какой в этом смысл? — тихо спросил я. — У тебя нет власти, у меня на твоём месте её тоже не будет. Империя продолжит существовать и угнетать завоёванные земли, освободительное движение продолжит борьбу и попытки избавиться от императорской семьи. И, в отличие от тебя, у меня нет частичной защиты Небесного мандата.

— Ты сильнее меня. Ты сможешь это изменить. Сможешь освободиться от всех них. Я в тебя верю.

Я вновь усмехнулся, потёр лоб. Мысли разбегались. Конечно, в некоторой степени предложение было соблазнительным: ограниченный придворными, наследный принц оставался наследным принцем со всеми соответствующими почестями, возможностями и развлечениями. Я мог бы пригласить Ладу… Мог попробовать повлиять на политику. Позаботиться о Бергхольде «из-за дружбы с Марсом». Со временем, возможно, обрёл бы достаточное влияние и знания об окружении, чтобы действительно управлять империей…

А может, умер намного раньше этого.

Но сердце ёкнуло при осознании досягаемости того, за что боролся отец. Пусть досягаемость была немного иллюзорной, но мне удалось бы избавиться от императорского рода.

Я мог бы…

Меня всё же захлестнуло фантазиями. О тайной помощи освободительному движению. Власти. Возможности влиять на империю: как Лонгвея удерживали в узде шантажом, так же можно на его месте найти рычаги воздействия на чиновников…

Это такие перспективы…

— Ты же знаешь, я никогда не хотел править, — нарушил мои мысли Лонгвей. — Я не попытаюсь вернуть трон, когда ты со всеми справишься, я честно отдам тебе всю власть раз и навсегда!

Он казался искренним, вот только…

— Что ты сам будешь делать в это время? Сидеть здесь вместо меня? А что, если тебя разоблачат? Или надеешься выйти отсюда и сбежать? — в моём голосе проявилось ехидство. — Так тебе этого не позволят, как не позволили бы мне.

Лонгвей отчаянно замотал головой, тяжёлая шпилька вылетела из пучка, и волосы чёрной волной упали ему на плечи:

— У меня нет столько маскирующих сокровищ, чтобы занять твоё место. Я покину империю. Перееду на соседний континент. У водного мага всегда найдётся работа: от добычи жемчуга в море до орошения земель. Меня никогда не найдут…

Да, вряд ли наследного принца стали бы искать среди фермеров или старателей. Вот только… если я займу его место, Лонгвей сможет вырваться на свободу.

Сможет жить, как пожелает.

И, похоже, у него есть способ это сделать. Не под видом самого себя, конечно: наследника второй раз ни за что не упустят.

— И как ты планируешь сбежать? — сердце невольно замерло.

Со всеми этими сокровищами я мог бы избавиться от слежки и…

Не знаю, выдало ли меня выражение лица, но Лонгвей выскользнул из кресла и опустился на колени.

— Что ты делаешь? — от удивления я лишь смотрел на него.

Он упрямо посмотрел в ответ. Его раскосые потемневшие глаза блестели, лёгкое покраснение век придавало взгляду болезненности. Казалось, он в лихорадке, но его поза идеально соответствовала первой стадии глубокого церемониального поклона. Всё соответствовало: расстояние между колен, положение рук, разворот плеч, угол наклона корпуса.

Это я отметил в мгновение ока. В следующее Лонгвей по всем правилам выставил руки вперёд, опустил их на пол и склонился. Я услышал глухой удар лба о деревянные доски.

— Марс, — голос Лонгвея звучал глухо. — Пожалуйста, займи моё место!

Словно парализованный я сидел на диване. Мысли снова мчались галопом, я спросил:

— Со всеми этими маскирующими сокровищами ты можешь сбежать от присмотра. Если ты так хочешь свободы, почему просто не уйдёшь сам?

Он молчал некоторое время и признался:

— Я не могу оставить отца им, он умрёт без присмотра, и хотя он в коме, я всё равно не хочу его смерти… — Лонгвей вздохнул. — И, если я просто сбегут, чиновники, военные и аристократы начнут войну за власть. Сейчас они придерживаются хоть каких-то рамок, потому что у них есть возможность через меня избежать массового кровопролития и раскола территорий. Но как только я исчезну, они напрямую сцепятся друг с другом, развяжут войну, и тогда прошлые бунты покажутся цветочками. Война охватит всю империю. Это… слишком высокая цена за мою свободу. Я… я не могу так.

Вдруг стало так тяжело-тяжело, словно на меня опять опустилась плита. За последние месяцы созерцательного настроя я почти забыл это ощущение бессилия и необходимости решать что-то настолько серьёзное, от чего зависят жизни множества подданных.

— Я не справляюсь. Пожалуйста, помоги мне, — взмолился Лонгвей. — Я так больше не могу! Я не создан для этого. Я никогда-никогда не хотел власти, не хотел быть принцем. Это не моё! Я не знаю, что делать. Меня пугает эта ответственность. От моих решений зависят жизни миллионов подданных. Подчиняясь чужим решениям, обманываясь неверными отчётами, я усложняю им жизнь, убиваю невинных. Я так боюсь ошибиться! Многого не понимаю. У меня не хватает ни силы, ни ума разобраться с этим. Я ужасный правитель!

Он дрожал всем телом, угольно-чёрные пряди поблёскивали в тусклом свете ламп, мерцало золото, сапфиры и изумруды на великолепном одеянии.

Будущий император стоял передо мной на коленях в самой низкой из возможных поз. Как наследник, он не преклонялся так даже перед отцом. По понятиям империи и Золотого города для него такая поза была крайней формой унижения. И всё же Лонгвей преклонился, чтобы просить.

Но самое главное — он не сбежал от своих обязанностей из-за ответственности. Он переживал о подданных. Это очень хорошее начало для достойного правителя.

Я тоже опустился перед ним на колени. Потянул за прижатые к полу холодные ладони. Лонгвей замотал головой, снова послышался глухой удар лба.

— Хватит, — я подсунул ладонь под этот упрямый лоб и удержал его. — Лонгвей, хватит. Я не буду занимать твоё место.

— Пожалуйста, — он вцепился в мою руку с отчаянием утопающего. — Я не справляюсь… Я не могу…

— Ты думаешь, я могу?

Лонгвей закивал.

Но я в несогласии помотал головой:

— Во время учёбы ты всегда был способнее меня. Тебе не хватало усердия, но стоило хоть немного приложить усилия — и всё шло идеально!

— Это ничего не значит! — прошептал Лонгвей.

— Морские драконы считаются сильнейшими на нашем континенте. Вы как море. Я могу быть идеальным защитником, но когда ты полностью овладеешь своей магией, ты сможешь смести всех этих надоедливых интриганов, словно прилив. Моя наступательная способность слабее твоей.

— Они не дадут мне усилиться.

— Ты исхитрялся на всевозможные проказы и никогда не демонстрировал окружающим свой настоящий уровень владения магией. Это я понял в Академии. Сейчас ситуация отличается лишь более пристальным вниманием. Уверен, ты найдёшь достаточно желающих тебя прикрыть в обмен на будущие привилегии.

— Это не поможет! — ещё отчаяннее замотал головой Лонгвей.

— У тебя есть частичная защита Небесного мандата, она превосходит мои защитные способности.

— Она неполная, — почти простонал Лонгвей. — Это не считается!

Почему-то я снова улыбнулся: он сейчас так напоминал себя в детстве. Пришлось ему напомнить:

— Как ни посмотри, по праву крови на престол, силе, защите или интеллекту — ты превосходишь меня.

— Не-а, — снова замотал головой Лонгвей. — Ты старше, ты лучше подходишь на роль императора.

— Всё сводится к тому, что ты просто не хочешь быть императором. Как никогда не хотел прежде, — с усталым вздохом я опустил свободную ладонь ему на голову и погладил.

— Неправда! Я не способен. Это всё не для меня, я провалюсь, всё испорчу и развалю!

Так-то разрушение империи — это то, чего хочет освободительное движение. Так глупо извещать меня о том, что он на троне приведёт к падению империи.

Я просто гладил его по голове, как делал это в детстве, когда он страдал от очередной обиды на отца или наставников, когда так же не хотел быть наследным принцем. Я почти забыл это раннее время в Золотом городе, когда искал подход к Лонгвею просто ради самозащиты.

Гладил его шёлковые волосы, а сам думал о Бергхольде: меня тоже готовили управлять своей землёй. Но это было так давно, что я почти не помнил. Я скучал по дому, чувствовал ответственность… Это было моим смыслом жизни: отомстить императору, победить империю, вернуть королевство Бергхольд.

В последний год у меня была уникальная возможность без помех обдумать всё это. Впервые я был настолько защищён, мог не заботиться о последствиях каждого слова и взгляда, мне не надо было искать способ исполнить волю отца, потому что я бесповоротно провалился. Да, мой покой время от времени нарушали, но моя жизнь была несоизмеримо тихой и уединённой в сравнении с прошлым временем в Золотом городе и Академии, так что у меня было время принять провал, разобраться в себе…

И когда Лонгвей пришёл со своей безумной просьбой, последние пазлы окончательно встали на место, создав новую картину мира.

Империя… королевства… всё это временно. Всё это бесконечный и естественный цикл жизни. Они возникают и рушатся. В них есть хорошее и плохое, в них есть хорошие и плохие. Иногда побеждают одни, иногда — другие. Иногда мы можем повлиять на происходящее, иногда — бессильны. Чем выше ты в иерархии, тем на большее можешь влиять, но это не делает тебя всесильным. Даже на верху есть те, кто ограничивают тебя, противодействует и может уничтожить.

И если бы я стал правителем Бергхольда, это не гарантировало бы подданным лучшую жизнь. Последние годы я больше заботился о своём выживании, чем о процветании своего народа. Я не видел себя главой Бергхольда. И не очень-то хотел. Я лишь желал исполнить последнюю волю отца, а после провала меня отпустило.

Так что Лонгвея по голове я гладил с искренним сочувствием. Я не хотел оказаться на его месте.

***

Цветочно-апельсиновый аромат чая растёкся по «кухне». Я поставил только что наполненную чашку на стол перед Лонгвеем. Тот шмыгнул покрасневшим носом и обхватил чашку ладонями.

Я налил себе и сел напротив.

После двух часов уговоров и ещё часа молчания Лонгвей, наконец, сдался. Согласился попить чай, прежде чем приводить себя в порядок перед уходом.

Он не вздыхал тяжко, как бывало в прежние времена. Всё же он повзрослел, и определённый уровень гордости у него оставался даже перед лицом друга.

Если Лонгвей будет по-прежнему считать меня другом после такого унижения. Возможно, он считал мой последний отказ в какой-то мере предательством, ведь сначала я предал его доверие, не рассказав правду об отце и освободительном движении, а потом не поддерживал в самый отчаянный час нужды просто потому, что не желал ввязываться в интриги.

Лонгвей понимал, что я отказываюсь только из нежелания со всем этим разбираться, а я знал, что он это понимает, потому что хорошо знал его.

И Лонгвей завидовал моей относительной свободе, ведь моё присутствие и отсутствие в Бергхольде не так значимо, как присутствие или отсутствие императора.

Некоторое время Лонгвей смотрел на полупрозрачный чай. Я поднаторел в его правильном заваривании, чего никогда не получалось ранее, несмотря на многочисленные наставления придворных мастеров.

Чай был идеальным, но Лонгвей к нему не прикасался. Это было почти обидно.

И значимо.

Имперцы придают огромное значение формальностям, и если Лонгвей уйдёт, так и не сделав глотка, это можно считать разрывом отношений.

На сердце потяжелело. Неожиданно, я не хотел, чтобы всё закончилось вот так. И не потому, что моя жизнь сейчас ценилась только из-за дружбы с Лонгвеем.

Наконец, Лонгвей вздохнул и снова вытащил что-то из широкого рукава.

Это был плоский свёрток.

Следом — простой кошелёк со звонкими монетами.

Связка ключей.

— В свёртке документы. Мне не удалось достать аристократические: за ними такой надзор, что моё вмешательство могли отследить. Но у простолюдинов есть шанс подняться до мелкой аристократии, а там и выше возможно. Также там документы на вклад в банке, этого хватит на сто лет обычной жизни. В кошельке достаточно, чтобы убраться отсюда. Ключи позволят покинуть тюрьму. С теми маскировочными предметами ты можешь притвориться одним из охранников и под его видом покинуть дворец. Я на выходе вырублю ближайшего, ты переоденешься в его одежду, а его закинешь в свою кровать. Пересменка через час, как раз хватит времени всё сделать.

Лонгвей поднялся. Я остался сидеть, глядя на его руку. Пальцем он касался стола возле непочатой чашки. Казалось, он не решался немедленно уйти, оставив это фигуральное сообщение «Теперь мы друг другу никто».

Хмыкнув, Лонгвей резко развернулся и, соединив руки в рукавах, направился к выходу. Я смотрел на его гордо выпрямленную спину. Поблагодарил:

— Спасибо.

Лонгвей снова хмыкнул.

Но теперь ему будет проще: меньше рычагов влияния на него — больше свободы.

Возле «кабинета» Лонгвей замедлил шаг. Остановился у письменного стола на мгновение. Потом на два. Плечи дрогнули. И рука, которую Лонгвей высвободил из рукава, тоже подрагивала, когда он взял кисть и что-то размашисто написал на листе для каллиграфии.

Кисть упала на стол, покатилась, разбрызгивая остатки чернил. Лонгвей спрятал дрожащую руку в рукава.

— Это адрес Лады, — сообщил он.

Внутри всё содрогнулось, и на сердце смешались сладость и боль.

— Прощай! — стремительным шагом Лонгвей покинул мою «камеру».

Нетронутая им чашка остывала на столе. А я впервые понял всю невообразимую грусть этого жеста.