23. Слова и дела

Елена Анатольевна смотрела так… ну, как в тот день, когда Настя вернулась домой под утро в мокрых штанах и слегка нетрезвая. И пыталась объяснить, что они прыгали по льдинам, конечно, провалились и выпили исключительно пива и только для того, чтобы не заболеть (выпили, правда, до безумной затеи, но теперь это уже не играло роли). Или после родительского собрания в седьмом классе. Или после того, как увидела их с Валькой поцелуй возле подъезда. Кстати, в последнем случае Насте уже было восемнадцать, о чем она запальчиво и сообщила тетке. Ссора у них тогда вышла великолепная, с криками, битьем посуды и выкидыванием Настиных вещей в подъезд.

Тогда Настя из дома и ушла. К Вальке.

Потом помирились, тетка прощения просила, но Настя уже не вернулась: жить самостоятельно ей нравилось больше.

Вот и теперь Елена Анатольевна смотрела на племянницу с великолепной смесью презрения, брезгливости, жалости и гнева. И слова ее били, как пощечина:

– Какая дикость, Анастасия! Ты все же ненормальная, как и твоя мамаша.

– Да кто вам позволил? – мгновенно вскинулась Настя. Она сама могла думать о матери все, что захочет, но вставала на дыбы, если дурное слово в адрес Марии Анискиной позволял себе кто-то другой. – Права не имеете так говорить о маме!

– Кто, я не имею? – желчно усмехнулась тетка. – Это после того, как она поступила с моим братом? Или после того, как она едва не угробила сначала одного ребёнка, а потом ещё троих?

– Мама умерла! – закричала Настя, краем глаза замечая, как бочком, по стеночке ускользнёт из комнаты Эмиль.

– И слава Богу! Не успела ещё кого-нибудь упокоить! Твоя мать, Анастасия, была сумасшедшей! И наркоманкой к тому же! Она брата моего однажды едва не задушила! Вот так же, как ты сейчас, рычала и на него нападала! Андрей потом несколько лет у психологов лечился!

– Так ему и надо! Он же, насколько я помню, мимо ни одной бабы пройти не мог, вечно слюни пускал. Четыре жены было, со всеми развёлся! И матери изменял направо и налево!

Об этом Настя знала точно. Когда давно, в прошлой жизни, когда ей было шестнадцать, отец приезжал в Россию к единственному своему ребёнку. То есть, не к ней, конечно, но и до сестры доехал. Красивый мужчина, не такой красивый, как Влад, но очень обаятельный. Расточающий улыбки направо и налево, беззаботно флиртующий с продавщицами, кондукторшами в автобусе,с Настиными одноклассницами. Его мальчишечий шарм и абсолютная беззаботность били наповал. Все ее подружки были потом в Андрея Лисицина по уши влюблены. Неудивительно, что мать ревновала. Насте и самой хотелось его придушить с периодичностью раз в пять минут. Даже не из ревности, а просто потому, что увидев очередную красотку, папаша напрочь забывал о том, что вроде бы гуляет с дочерью. В конце концов, он просто дал Настасье денег и отправил домой, а сам пропал на пару дней. Хотя в Швейцарии у него, вообще-то, имелась четвёртая жена.

Так что все претензии тетки Настя готова была отбивать, как мяч в волейболе.

– Ну да, а женщине той, что с распоротым животом и без головы нашли, тоже так и надо? И то, что Машка за нож пару раз хваталась и Андрюхе один раз руку распорола, тоже для тебя нормально? Тебе как, ещё крови не хочется? К психиатру бы тебя, Настенька! Ведь один-в-один мамаша: глазища кровью налились, рычишь, едва слюной не капаешь! Видела я уже такое!

Но Настя уже не слышала ее.

– Какой женщине с распоротым животом? – тихо спросила она, бледнея.

Тетка вдруг быстро закрыла рот и тоже побледнела. Глаза у неё забегали.

– Никакой. Сдуру ляпнула. У нас в стране презумпция невиновности, а вины Марии доказано не было. Вот только не тебе, ссыкухе, мать защищать. Тебе бы, наоборот, радоваться, что тебя от неё забрали.

– По… почем-му?

– Потому что однажды тебя привезли ко мне в состоянии глубокого шока. Никакую просто. Совершенно не помнящую, что с тобой произошло. И просто поставили меня перед фактом: теперь племянница будет жить с вами. Вот вам деньги на квартиру, Елена. Нечего девочке делать в общежитии.

– А почему вы согласились?

– Милая, так девяностые годы были! Квартиру самой мне никогда было не купить! На заводе зарплату месяцами не платили или выдавали халвой, гречкой и китайскими пуховиками. А тут – живые деньги. И не чужой совершенно ребёнок. Я бы тебя и в общежитие забрала, куда деваться-то, не в детдом же…

– А кто меня привёз? – Внезапно Настя почувствовала, что этот вопрос очень важен. Она ведь действительно не помнила, как попала к тетке. Детство помнила. Как Ваньку из роддома привезли, помнила. Школу деревенскую помнила. А потом – провал, и она уже в Ярославле с теткой живет.

Тетка долго молчала, а потом нехотя выдавила из себя:

– Я тогда поклялась не рассказывать. Но учитывая все обстоятельства… у мужа своего спроси. И ради Бога, сходи к психиатру. Машка была больная на голову, и, похоже, это по наследству тебе перешло. Я и раньше подозревала, особенно когда ты в школе дралась и потом из-за Валентина своего в истерике билась, а теперь и вовсе уверена. Не стоит на это глаза закрывать. Подумай, так будет лучше. И предохраняйся. Если по наследству – дети ни в чем не виноваты. Не обрекай их на эти мучения.

Развернулась и ушла, оставив совершенно оглушенную Настю в пустой квартире.

Одну. Совершенно одну, и это ее одиночество полезло вдруг из паркетных щелей, как кишащие муравьи. Сколько раз в своей жизни она оставалась вот так: один на один со своими бедами и проблемами? Очень часто.

В тот день, когда она пришла впервые в новую школу и тут же получила прозвище “Эй, деревня”. Ее так целый год называли, пока она не отмутузила главного обидчика до крови и выбитого зуба – и как только сил хватило? Да, наверное, она и в самом деле чокнутая. Ее тогда не поставили на учет в милиции только потому, что не поверили парню в два раза ее шире и на целую голову выше. Разве могла худенькая хрупкая девочка извалять в грязи и сломать руку такому здоровяку? Наверняка он подрался со старшеклассниками, а свалил все на Настю. И только тетка отчего-то ее не защищала, хмуро качая головой. Теперь все понятно.

А в тот день, когда ее выгнали из института? Когда она, рыдая, вышла с очередной пересдачи сопромата, разве кто-то утешил, ободрил? Сказал, что это не конец жизни? Нет. Валька только буркнул что-то вроде “я же тебе говорил, что не потянешь”. Он считал, что Насте нет смысла учиться в ВУЗе. Хватило бы ей и ПТУ. И она сама тогда в это поверила.

А потом тот же Валька ее бросил в деревне без денег и с голодными детьми.

Странно вообще, что кто-то когда-то забрал ее у матери, привез к тетке и еще приплатил. Не проще ли было сдать “лишнюю” дочку в детдом?

Всхлипнув, Настя сделала то единственное, что смогла придумать: горько расплакалась.

– Разводим лягушек, красавица? – этот голос, ставший за короткое время ей просто родным, снова раздался рядом.

Подняла зареванное лицо и прохлюпала что-то совершенно невнятное.

– Я принес горячий шоколад. Сам сварил, пока тетушка не увидела. Ну… почти что сварил, он растворимый. Держи, и отставить вселенский потоп, я не вижу причины.

Настя даже забыла, как плакать. Он ведь точно все слышал! Волки – они такие, даже мышь мимо них незаметно не пробежит. А тетка ее тут рассказывала всякие ужасы, что они с мамой ущербные. Все, и дети, наверное, тоже. Какой стыд!

Но чашку взяла, растерянно отхлебнула густой раскаленный напиток и пробурчала в ответ:

– Ты просто… не понял, наверное… – Голос порядком она сорвала на этой их… тренировке.

– Смешная ты, Рыж. Что может сказать трезвого человек, впервые увидев боевые упражнения морфов? Для женщины это, разумеется, дикость. Как и беготня голышом по ночным улицам города. Для нас – ничего необычного.

Он ее успокаивал. Говорил непривычно-мягким тоном, глаза отводил, и чем настойчивей это делал, тем Настеньке становилось страшнее.

– Ты что-то знаешь, – не спрашивала, утверждала. – И мне почему-то не говоришь. Все вокруг это знают.

Она вдруг напомнила себе игрока в жестокую игру из далекого детства, с мячом. Она прыгает, пытаясь поймать опять чертов мяч, а игроки вокруг перекидывают его друг другу, не позволяя дотягиваться.

– Я учился в очень закрытом учреждении здесь, на Земле. И в земные дела Беринга я тогда посвящен был действительно меньше, чем остальные, намного. Одно могу сказать тебе точно: тетка права, не варись в себе, спросил лучше у мужа, – последнее слово далось волку с очевидным трудом.

Но Настенька не заметила.

– Так он и рассказал! Он вовсе со мной не разговаривает, вечно все скрывает, он, видимо…

– Правитель. Обязанный думать разом и обо всех. И лгать тебе он не будет. Поверь, я хорошо его знаю. Молчать до последнего – да. Но не врать.

Волк рывком допил свой шоколад, молча забрал опустевшую чашку у Насти, развернулся и вышел. Впрочем, дверь за собой не закрыл, этим как бы за собой приглашая.