27. Тонкость мира

Утро внезапно было добрым. Это потому, что Влад дома. И словно не было никаких странных разговоров и нелепых ситуаций, а были только они – Влад и Асенька, муж и жена. И еще им удалось, наконец-то, просто побыть вдвоем, ни о чем не заботясь и не переживая. Под вечер выползли гулять, обошли, наверное, добрую треть Васильевского Острова, побывали на Стрелке, поглазели на знаменитые Ростральные колонны, прокатились на речном трамвайчике, истоптали все ноги – обратно Влад тащил жену едва ли не на руках. Вернулись далеко за полночь, уснули в обнимку – это ли не счастье? Пронзительное, теплое, настоящее и такое хрупкое – как жемчужина, которую Настя спрятала теперь в шкатулку памяти и будет доставать холодными зимними вечерами, чтобы согреться воспоминаниями.

И даже обязательная утренняя тренировка (не стоило теперь ей пренебрегать) ожидалась как нечто приятное, хоть и утомительно-раннее. Настя вдруг поняла: эти их с Владом занятия она не поменяет теперь ни на что. Даже когда она станет мудрой, образованной и сильной зверюгой (а это будет еще очень-очень нескоро), Влад все равно будет для нее в этом мире, как маяк. Как проводник. Кстати…

Быстро спрыгнула с кровати, обдумывая мысль на бегу к раковине. За прошедшие на Лукане зиму они стали любовниками, соседями, даже немножко друзьями. А вот супругами и соратниками становились только теперь. Каждое их совместное утро было шагом навстречу. Они подходили друг к другу все ближе, как те половинки сложенного листа. Когда они станут той самой плоскостью, неделимой и твердой, что показал Беринг ей на самом первом занятии? Она не знала. Но очень хотела и точно стремилась. А решимости Настеньке было было не занимать.

На столе сегодня снова лежал листу бумаги. А еще канцелярские ножницы и острая спица.

Ритуальный утренний поцелуй. Настя вдруг с грустью заметила, что муж ее очень устал. Тени под глазами, заострившиеся линии скул, сделавшие выражение его лица, обычно располагающее своим неизменным добродушием, жестким. И взгляд: в нем словно льдинки застыли. Только останавливаясь на ней, он смягчился. Рядом с ней сидел воин, напряженный, сосредоточенный, быстрый и очень опасный. А спал ли он вообще? Вчера он опустил ее, уставшую, на постель, а сам пробормотал что-то насчет Валькиного отчета. И сбежал. Бедняга!

Потерлась щекой о плечо.

– Влад… я люблю тебя, мишка. Начнем?

Поцелуй легкий в висок.

– Спрашивай.

– Кто такой “проводник” ? Как ты это делаешь?

Он молча взял в руки лист. Тот самый, что был для нее символом разума.

Ножницами осторожно сделал надрезы по сторонам и свернул аккуратно … в коробочку. Кубик. Да так легко и изящно, будто делал это едва ли не каждый день.

– Смотри. Вот это – пространство. Внутри – время, помноженное на расстояния.

– Нет такой формулы.

Поцелуй горделивый в затылок, не совсем она дурочка глупая, физику школьную помнит, молодец.

– Все верно. – Он вынул химический карандаш из кармана толстовки и нарисовал кучу точек на гранях коробочки. – Каждая точка на разных гранях – это миры. Чтобы попасть из одного мира в другой, надо преодолеть миллиарды километров и потратить сотни тысяч световых лет. Есть миры и поближе, но не легче от этого.

Потом он взял спицу и проколол грань в одной точке, выйдя в точке напротив. Наглядно. Прискорбно. Внутри было время и расстояние. Пока доберешься…

– А проводники?

– Помнишь я рассказывал тебе, что магически одаренные – это те, кто может свести вместе плоскость магическую и реальную? Даа пространства в одно. – Она молча кивнула. Забудешь такое: в то утро у Настеньки перевернулся весь мир. – Посмотри.

И Беринг сплющил сильными пальцами в плоскость коробочку, нанизав ее на спицу, словно проверенный контролерами в уличном цирке билет. Расстояния вместе со временем испустили тихий пшик и были сжаты в единую дырочку.

Настя вздохнула порывисто, вжавшись зачем-то в грудь Влада и смотря широко открытыми глазами на произошедшее.

– Понимаешь? Мы можем сделать вот так. И нет больше времени и расстояния. Выход и вход.

– Это же… Ты. И никакой магии?

– Физика.

– И генетика?

Он тяжко вздохнул. Вопрос был болезненным.

– И да, и нет. Скажем так: излучение родового камня нас генномодифицирует. А вот отчего оно действует выборочно – я еще просто не знаю. Но ты же помнишь, любимая: “Если на вопрос нет ответа, значит, мы его еще просто не знаем”. Она помнила это. И верила ему. Не сомневалась теперь совершенно. Доверие? Да. Это мучительно-трудно, но теперь она может и даже немножко умеет.

– А теперь, радость моя, твой выход. – Влад зажег свечу, поставив ее перед зеркалом, разместил свои горячие сильные руки на Настином животе и привычно уже уткнулся носом в макушку. – Показывай свои лапы, зверь ты мой ласковый и нежный.

Она умела. Это уже случалось, это возможно. Настя вздохнула, совершенно отчетливо вспомнив, как ее изящные кисти рук обрастали черной с рыжими искрами шерстью, как росли когти, как…

– Владимир Михайлович, программа закончила расшифровку первых страниц! – ворвался в их маленький мирок неуместно-звонкий голос Валентина. – Там такое, такое!..

Показалось ли Насте, или на мгновенье мелькнули те самые “страшные” лапы? Теперь уже не узнать.Настроение было упущено, тренировка сорвана. Что там “такого” мог узнать Валька?

– Валентин, ваш рабочий день начинается в восемь ноль-ноль, – очень спокойно напомнил исследователю таинственных бумаг Беринг. – Сейчас нет и половины восьмого.

– Ничего, за переработки можете не оплачивать, – нагло отмахнулся парень. – Тут про мать Насти, я думаю, это очень важно. А еще про сообщество ярославских морфов, про уголовное дело и диагноз.

Напряжение мужа Настя почувствовала даже спиной. Тот просто окаменел, даже дышать перестал. И еще она поняла: если она сама не заглянет немедленно в эти записи, ей могут потом не разрешить. Просто, чтобы уберечь, чтобы не беспокоить лишний раз. Беринг ее пытался спрятать от жестокого этого мира уже не первый раз, и даже не второй.

А еще она достаточно хорошо знала Валентина. Ой, не случайно он прибежал со своими открытиями именно сейчас! Его слова предназначались отнюдь не для Влада. Видимо, ее старый друг тоже понимал, что от Насти могут это все скрыть. И рискнул, выбрал ее, а не грозного Беринга. Смело. И очень глупо.

Поднялась, протягивая руку.

– Дай сюда.

Влад не шевельнулся, не попытался ее остановить. Слова даже не сказал. Скорее всего, он подозревает что там, в этих записях. Сам ведь говорил, что знает Шапкина очень давно.

Распечатки были прохладными, но руки почему-то жгли. Заглядывать в них было страшно, а не заглядывать – еще страшнее. Оглянувшись на все еще не “раскаменевшего” мужа, Настя прочитала первую строчку. Моргнула растерянно, судорожно втягивая воздух и бледнея с каждым прочитанным словом. Тетя Лена была совершенно права насчет Настиной матери. То, что было написано тут, в этих белых листах, говорило совершенно однозначно: Анискина Мария Александровна была ненормальной.

Не в силах остановиться, словно упиваясь отчаянной болью и страхом, Настя скользила глазами по ровным тонким строчкам. А раздвигая эти черные линии, в ее голове вспыхивали воспоминания, те, которые у нее когда-то отобрали: черный зверь на высокой кровати, обнюхивающий ее руки. Кровавые отпечатки лап на дощатом полу. Какие-то люди в сером, маленькую Настеньку о чем-то спрашивающие, тормошащие, пугающие не меньше, чем безумно сверкающая глазами мать. Суматоха, толкотня, острый звериный дух. И во всей этой вакханалии – остров спокойствия и незыблемости.

Огромный молчаливый мужчина, заросший черной бородой до самых зеленых чуть раскосых глаз. Длинные темные волосы были связаны в хвост на затылке. Рукава клетчатой рубахи закатаны до локтей. Почему она помнила его во всех подробностях?

Или, вернее сказать, почему не помнила?

– Тут не все, – нервно сказал Валька, отступая к выходу. – Треть первой тетради, наверное. А всего их четыре. Нась, может тебе водички, а?

Она подняла на него глаза, вдруг сверкнувшие жутким золотым блеском. Совершенно звериные. Валька вздрогнул и быстро шмыгнул за дверь. Не такого эффекта он хотел достичь, ой не такого! А надо было думать: если мать у Настасьи была больной на голову, не передается ли это по наследству?

Были ведь у Насти странности, он это знал! И приступы гнева были, и сны кошмарные. Выходит, ему, Вальке, крупно повезло, что болезнь эта самая не набрала силу. И очень правильно он тогда сбежал, бросив эту сумасшедшую в деревне, среди, конечно же, таких же больных ее родственников. Слава Богу, Беринг на ней женился и ответственность взял на себя! И увез ее… чем дальше, тем лучше. В темный лес, в самую глушь. Не то закончилось бы эта вся история очень плачевно для всех ее участников.