29. Забытое прошлое

– Никаких – не получится. Есть у меня одна еще. Самая большая, болезненная, и я очень боюсь ее тебе открывать. – Влад вдруг снова стал невозможно-серьезен. А в ответ Настя вдруг ляпнула:

– Ты был там.

Это прозвучало даже не вопросом. Утверждением. Обвинением. Тяжелым, как камень.

– Был.

– Почему я все забыла? Что там на самом деле произошло, Влад? Зачем меня забрали… убрали? Ты обещал не лгать больше.

– Я лишь трусливо недоговариваю, малыш. Каюсь, было. И сейчас опять очень хочется. Ты точно готова услышать всю правду и все эти подробности? Истерики снова не будет? – он смотрел на нее очень нежно. И даже желания погладить по голове, как ребенка, или соску ей дать Настя во взгляде этом сейчас не увидела. Непривычно.

– Ничего не могу обещать, – девушка притворно нахмурилась, внутри ощущая зияющую пустоту. Дыру просто. Да какая истерика, у нее сил не осталось даже на удивление или тоску.

– Моя ты хорошая, смелая девочка. Слушай тогда. Шоколадку не хочешь? – он усмехнулся, достав из кармана висящей на спинке стула куртки маленький золотистый слиток. И поймав ее взгляд, смущенно пояснил: – приучили меня братья Сибировы к глупой привычки заедать шоколадом все стрессы. Скоро я растолстею как кит. Будешь?

Молча приняла отломленную половинку и принялась мрачно жевать. Всем своим видом давая понять: от вопроса она не отступит, и пусть не надеется.

– Я слушаю очень внимательно, Беринг. Со мной этот номер больше не проходит. Совсем. – И взгляд сделала очень суровый. Она научилась уже этой игре. Учителя были отличные.

– Асенька… А как еще было возможно тебя защитить и вытащить из всего того ужаса, что там у них происходил? Ваньку она бы не тронула. Он был… как ты сказала там? Наследником истинной пары. Рука бы не поднялась, то есть – лапа и зубы. А на тебя она злилась. И пару раз Вася вылавливал ее в шаге от непоправимого. Он тогда мне и позвонил со своей странной просьбой: забрать себе девочку и самому воспитать.

Влад что-то недоговаривал снова, и Настя это резко и остро почувствовала всем своим почти-что звериным нутром. Взглянула на Влада весьма выразительно.

Он снова вздохнул и продолжил:

– Я приехал тогда. Хотя не хотел совершенно. Ась, у меня была очень серьезная причина для самых серьезных сомнений. – а вот теперь Беринг был невероятно серьезен. Его голос дрогнул, совсем неожиданно. Что он скажет сейчас? Кажется, очень важное для него, для них обоих.

– Не томи давай, Влад. Я внимательно слушаю. – Оставшуюся четвертинку она разломила по-братски и поделилась остатками с мужем. Ему точно нужнее.

– А представь себе, милая, ощущение взрослого человека, мужчины, которого странно притягивает к маленькой девочке? Как магнитом, непреодолимо. Хочется прикасаться к ней, быть всегда рядом, носить на руках, постоянно заботиться. – Беринг вдруг очень смутился. Даже (божечки мой!) покраснел и стремительно отвернулся от Насти. Но шоколадку доел.

– Представляю. Если вспомнить те самые сказки, которые ты тут мне уже вспоминал, то все это нормально. Не те, милый, ты книжки читал! – настал таки час Настюшеного торжества. Она с огромным трудом не хихикала. – Я похоже, тебе… как это там пишут: “предначертана свыше”. Надо же! А я думала, это только меня так колбасит. Родной ты мой Беринг, яблочка хочешь?

– От яблоньки недалеко укатилось то яблочко… Только не уходи. Я не смог тогда договориться с собой самим. Приехал, попал как раз в разгар очередного ее обострения. Тебя тогда пришлось натурально спасать. Знаешь, как меня повело в тот день, да как будто бы в узел скрутило! Мы насилу нашли тебя, я чуть с ума не сошел. А когда нес на руках тебя, грязную, мокрую, горько рыдающую, – душа выворачивалась наизнанку, – Прозвучало так горько и так откровенно, что Настя вдруг всхлипнула. К горлу непрошенно подкатил ком, глаза защипало. Она это все тоже вспомнила. Ярко, отчетливо, снова.

– Я помню. Запах твой все это время мне казался знакомым. Люблю его. Всегда очень любила. Знаешь, наверное ты все правильно сделал. Мы бы не удержались, ведь правда? Это ты память мне стер? А и правильно.

Сама все сказала. Иначе он долго бы из себя это выдавливал. Зато все произошедшее тогда, серой осенью в Глухаревке, чуть меньше чем год назад, становилось понятно и правильно. Не было это случайностью.

– Ты ведь искал меня? Прошлой осенью. Сам же говоришь: “Не бывает случайностей”. Это самый последний сегодня вопрос. Правда-правда. У меня просто сил уже нет на другие.

И плечами пожала в ответ на его красноречивый взгляд.

– И да, и нет. Но я тогда снова не лгал, просто ехал проверить дом Шапкиных. Они резко пропали из виду, а потом и ты запропастилась. Твоя тетушка очень уклончиво мне на звонки отвечала. Вот. Проверил. И чтобы тебе спрашивать лишний раз не пришлось, скажу сразу: за тобой я следил очень пристально. Не смог себя заставить забыть тебя, а видеть девочку свою, свою тайную слабость и боль – тоже не мог. Я изращенец, Асюш, как считаешь?

– Это и есть твоя самая страшная тайна? До чего же некоторые умные мужчины бывают глупы! Ты ведь – мой. Даже не представляешь, насколько мне стало легче! Да у меня выросли крылья, ну почему ты молчал? Не отвечай, вопрос риторический. Я ужасно устала за эти дни, потому глупо так и истерю.

Сказала и замолчала, вдруг остро ощущая, что и сама его не лучше. Ей тоже было, что скрывать. Наверное, нужно ответить откровением на откровение, чтобы не было между ними ничего лишнего. Даже рот уже открыла, но…

Но посмотрев на нее, бледную, с красными от слез глазами, с обкусанными губами и разом вдруг похудевшую, Влад еще раз тяжко вздохнул и приложил палец к ее губам.

– Ш-ш-ш, на сегодня хватит разговоров, ты права. День еще толком не начался, а мы оба уже устали. Давай лучше я тебя пожалею и накормлю. Тетушка наша теперь уже общая, кажется, обещала побаловать нас запеканкой. И нет, ты не истеричка, солнышко мое рыжее, это зверь твой так выбивает тебя из нормальности.

– Отличный отмаз. Буду использовать его по каждому поводу, можно?

Беринг снова поцеловал ее в лоб, молча ласково усмехнувшись. Зверь значит. Выбивает. Прислушалась к себе и поняла: Влад был прав. В сегодняшнем ее этом приступе ярости, вдруг застелившем глаза и лишившем последнего разума не было Насти. Был зверь, незнакомый и непредсказуемый. С которым ей предстояло еще как-то сжиться. Но это потом.

После весьма обильного завтрака, где все привычно уже молчали, а тетка и вовсе прятала глаза, Настю снова накрыло. Оставаться в неведении теперь было невыносимо, дневники Шапкина стали ей жизненно необходимы. Она, отбросив всякое смущение, теперь буквально дышала Вальке в затылок, заглядывала через плечо в его ноутбук, сверлила бывшего приятеля взглядом и гневно сопела.

– Да уйди уже, полоумная! – краснел и нервничал “исследователь”. – Я не могу так работать!

– А ты через “не могу”, – ласково скалилась Анастасия. – Терпи, Вальчик. Я ж сумасшедшая, ты сам так сказал. Будешь меня прогонять – голову отгрызу.

Нагло подслушивающие под дверью Сибировы уважительно хмыкнули – они уже знали, что Настя – дочь росомахи. В ее звере сомнений больше не было. Да, росомаха – это не медведь и не волк, и даже тигр не сравнится с ней в свирепости. Откусит кусок и не заметит. Выплюнет и быстро дальше пойдет, легкой походкой и от бедра. Упаси, Боже, от такой милой супруги. Угораздило же Беринга! Старший своему патрону искренне сочувствовал. Эмиль только печально молчал и задумчиво прятал глаза.

– Вот тебе еще расшифровка, только не смотри на меня так, – выкрикнул Валентин, швыряя Насте на колени теплые еще распечатки. – Заметь, я даже не успел прочитать, что там!

“А тебе и не нужно”, – холодно подумала Настя. Она не сомневалась, что хорошего в дневниках мало.

В этот раз ошиблась. Василий писал… про любовь. К ее, Насти, матери, между прочим. Очень нежно и трепетно, даже читать было неловко, словно в замочную скважину подглядываешь. Писал он о том, что рядом с любимой женщиной сердце замирает, что пахнет она так, что не надышишься, что жизнь без нее теперь пустая и бессмысленная. Без колебаний Шапкин отказался от всех званий и регалий, не без помощи Беринга устроившись простым участковым в Глухаревку, где жила Мария Анискина. Сначала – чтобы быть к ней ближе. Потом – чтобы любить ее.

Тигриные инъекции, судя по всему, работали отлично. На протяжении нескольких лет у Марии не было даже намека на рецидив страшной болезни. А когда она забеременела… Вот тут Василий был немало удивлен, и об этом тоже писал. Сначала не верил, а потом даже паниковал. Почему-то для него это оказалось неожиданностью, хотя он знал, что у Маши уже был ребенок. Но девочка была обычным человеком (тут Настя ехидно ухмыльнулась, вспомнив про свою великолепную лапу с не менее великолепными когтями), отец ее был человеком… А впрочем, морфы на Земле прекрасно размножались без всяких ритуалов! А дети – они имели свойство появляться на свет вследствие вполне тривиальных действий, как это не смешно, которыми Василий явно не пренебрегал.

Об этом тоже стоило крепко задуматься. Земля – это не Лукана. Вот бы связаться с местными “оборотнями” и узнать их поближе! Настю не принял родовой камень, но это, видимо, не приговор. Она и без всяких там храмов, возможно, сможет родить ребенка? Непременно стоит уточнить этот вопрос у Влада, который, кстати, снова ушел с головой в работу, кому-то названивая.

Захватив распечатки, Настя оставила Валентина в одиночестве (тот выдохнул с огромным облегчением) и отправилась к мужу. Вопросов меньше не стало, увы. Зато переговоры с местным населением неумолимо приближались.