34. Находка
– Не ссы, малец. Мы тоже в обиду тебя не дадим! – Вака хлопнул трясущегося крупной дрожью Ваньку по плечу и легонько толкнул в направлении домиков.
В островной части лагеря царил настоящий погром. Большой корпус, в который должны были заселиться мальчишки, зиял черными провалами разбитых окон. Его дверь сиротливо валялась у крыльца, по углам разнесенная в мелкие щепки.
И запахи. Даже в облике человека Ванька остро почувствовал запах крови и страха. И злость.
А еще – на него что-то давило. Сердце словно сжимала костлявая лапа дурного предчувствия.
Эрнест Сибиров, едва они только ступили на территорию лагеря, молча скинул одежду, перекинулся выразительно взглядами с Акелой и встал на след, неторопливой трусцой уйдя в лес.
Матерый волчара, огромный и злой. Очень злой: волна ярости прямо-таки исходила от Эрнеста, и Ванька в ответ завибрировал с новой силой.
Быстро осмотревшись в лагере, Акела принял решение разместиться всем в домике сторожа. Он оставался единственно целым зданием, лишь дверь покосилась немного. Печка стояла холодной уже несколько дней, сквозь открытую заслонку ураган залил в ее продыхи воду, но в целом жить было можно. И выставив лагерный груз в крепкой пристройке, мужчины быстро занялись обустройством ночлега.
– Можно… можно я прогуляюсь пойду? – Эта странная мысль пришла в голову Ванька внезапно, откуда-то со стороны, будто и не он ее даже выдумал. – Очень надо.
– Ты рехнулся? Лагерь разнесли какие-то воры, сторожа нет, твой Сибиров ушел, а ты решил нас развлечь дополнительно? Не хватало еще и тебя искать. Нет. – Корвус даже отвесил ему подзатыльник. Для большей убедительности аргумента.
– Пусть идет, – все это время молчавший Акела вмешался, пытливо взглянув Ваньке в глаза .
Он сидел за дощатым столом, мрачно потягивая из алюминиевой кружки ромашковый чай. Другие бы уже что покрепче налили, но волк всем запрещал, да и сам никогда этим не баловался.
– Да ведь там… – Корвус попробовал было вмешаться. – Нам же голову за него оторвут. Ты сам говорил!
– Пусть. Идет. – Слова падали, словно камни. – Посмотри на него. Это зов. Может, так хоть поймем, что случилось. Этот не пропадет, уж поверьте Акеле.
И волк усмехнулся как-то зло и печально, только губы скривив.
– На вот, держи. – Начальник лагеря достал из нагрудного кармана энцефалитки компактную рацию. – Это связь лично со мной. Выходить только в случае… ну, ты понял. Просто так нас не засвечивай.
Все посмотрели на Ваньку, внимательно так, с любопытством каким-то. А он, быстро схватив аппарат и припрятав его в глубоком набрюшном кармане, лишь только хлопал глазами, в сказанном здесь не понимая совсем ничего.
– Я пошел? – Мальчишка попятился задом к двери, словно боясь, что они передумают.
И не дождавшись ответа, выскочил на крыльцо.
Громкий выстрел ракетницы, прозвучавший с причала, заставил его резво подпрыгнуть, скатиться с крутых ступеней и рвануть в ближайшие к дому кусты.
Лишь проводив взглядом яркий огонь, высоко засиявший в штормовом небе Ладоги, Ванька немного расслабился.
“Погулять” прозвучало, конечно же, глупо. И вообще эта затея ему совершенно не нравилась. Но что-то тянуло, как жесткая цепь на ошейнике Ваньки. Свербило и ныло, заставляя мальчишку идти.
Он даже не очень задумывался, почему и зачем вдруг летит по звериной тропе, подмечая и старательно запоминая возможные ориентиры. Вот сосна, когда-то расколотая молнией пополам и с тех самых пор так и растущая двузубой вилкой. Вот почти безупречно круглый огромный валун, будто бы великанами принесенный в этот темный лес скалистого острова.
Он шел и шел, все быстрей и быстрее. И вовсе потом побежал, не замечая хлеставших его по лицу мокрых веток, и камней под ногами, и крутых перепадов тропы. Что звало его так настойчиво, громко, вперед и вперед? Ванька не знал, но ощущал очень остро: ему туда надо. И от этого точно зависит теперь вся его жизнь.
На полных парах вылетев через лес к противоположному от причала берегу острова, мальчишка остановился, переводя дух. Что теперь дальше делать? Прислушался – тихо. Принюхался – чутье в человеческом облике было смешным. А перекидываться без старших рядом Ванька еще опасался. Особенно – здесь. Всякое уже с ним бывало, и бегать в бурой шкуре до конца жизни совсем не хотелось.
Медленно пошел к узкой полоске каменистого пляжа, внимательно осматриваясь и прислушиваясь.
Берег здесь виделся совершенно другим: маленькая лагуна, подзаросшая камышом, и дно озера видно от берега метров на десять, не меньше.
Их причал, на котором осталась испорченная диверсантами лодка, был построен на глубине. А сюда подойти можно лишь только на плоскодонке, или…
Хриплый крик ворона прервал его мысль. Эта черная братия так приглашает друг друга на скорый ужин. Ванька насторожился и быстро пошел в сторону громкого карканья.
Искать ему ничего не пришлось: у самой стены камыша, на мокрых и темных камнях светилось фосфорецирующе-белое голое человеческое тело. Почему Ванька рванул к нему, не испугался, не убежал, как положено всем нормальным детям? Он понять не успел, просто было действительно нужно, жизненно необходимо.
Крупный светловолосый мужик лежал на животе. Крови и ран на нем не было, но и признаков жизни он не подавал. Дрожащими пальцами Ванька нащупал на шее лежащего жилу сонной артерии, замер, боясь даже дышать.
Толчок в пальцы. Едва различимый, тонкий, как натянутая нить жизни, уходившей неумолимо.
Ванька взвыл. Нужно было перевернуть пострадавшего, может, сделать искусственное дыхание, что-то сделать, хоть самую малость!
С огромным трудом, упираясь о камни всеми руками, ногами, зубами, мальчишка перевернул массивное тело, холодное, мокрое, густо покрытое светлыми волосами.
Получилось.
Вгляделся в восковое лицо, оттирая его от мелкой гальки и камышинок, дрогнул, не сдержав громкого крика, вырвавшегося откуда-то прямо из горла.
Ванька узнал его. Не мог не узнать, хотя за прошедшее время очень многое подзабылось, а детская память милостиво подчистила самые болезненные воспоминания.
Что ему делать? Он понял очень четко: пришла пора взрослеть и становиться мужчиной. Сегодня детство закончится. Не в просевшей избе в Глухаревке, не на кладбище у могилы матери, даже не в зимнем лесу Луканы, а здесь и сейчас, на неизвестном ему острове, он перестал быть ребенком. И отбросив в сторону свою детскую боль, младший Беринг-мужчина должен принимать решения быстро и верно.
Выхватил из кармана свой бесценный фонарик, с огромным трудом унял в пальцах дрожь и заставил себя приподнять холодное веко мужчины. Зрачок сжался в ответ на яркий луч фонаря, медленно, но среагировал. Жив.
Сколько он так пролежал тут? Ногами в ледяной воде Ладоги, на холодных камнях.
Его жизнь ускользала. А Ванька просто не мог дать ему опять умереть, пусть лучше сам сдохнет рядом, но не позволит уйти ему снова, никак.
Громко зарычав, мальчишка вцепился в плечи мужчины и поволок его к берегу. Откуда только взялись эти силы? Дотащил до сухого песка, разбил пальцы в кровь, обессилел и понял: один он не справится. А помереть героически он успеет всегда, сейчас ему нужно другое.
Стащил с себя куртку, чертыхаясь сквозь зубы: костер бы им сейчас не помешал, а спичек от старших он так и не дождался. Мокрой тряпкой прикрывать замерзшего в воде человека – дурацкой дело, а сухого на Ваньке не осталось вообще ничего.
Вынул рацию, повертел аппаратик в руках. Нажал кнопку включения связи. Огоньки замигали, потом загорелся зеленый. Палец на желтую кнопку, вдох-выдох.
– Что там у тебя? – Акела ответил сразу, словно там, в сторожке, не выпускал рацию из рук. Слышно было отлично, как будто он здесь, за камнями прибрежными, рядом.
– Я нашел его! – Мальчик как ни старался, но удержаться не смог, громко всхлипнув.
– Он жив? – Никаких лишних вопросов. Акела был опытным волком.
– Да, но без сознания. Голый и холодный. Я сам его не дотащу! – Это Иван знал отчетливо. Протащив могучего и огромного мужика (размером лишь немногим меньше самого Влада Беринга) буквально несколько метров, Ванька практически надорвался. Все болело и ныло теперь. Но дело даже не в этом: по узкой скалистой тропе через остров вытащить большущее, бессознательное человеческое тело в одиночку физически невозможно.
– Где ты? – Акела был очень спокоен и деловит. Это странным образом успокаивало. Никакой паники, даже появилась уверенность в том, что они вместе справятся.
– На другой стороне острова. Тут залив маленький, камни, камыш… я у скал, на берегу.
– Посмотри налево. Что видишь?
– Черный камень большой. За ним высохшая сосна…
– Ясно. Постарайся получше спрятаться и его тоже замаскируй. Мы водой приплывем, на надувной лодке сторожа. Как будем к тебе подходить, просигналим ракетой. Ты выйдешь на берег, но строго после сигнала. Будь на связи и жди.
И волк отключился.
Ваньке хотелось плакать от радости, от странного и непривычного ощущения: он со своей бедой не один на один. Ему точно помогут. Им обоим. За свою короткую, но трудную жизнь мальчик успел твердо усвоить три страшные и жестокие истины: “Не люби, не прощай и не доверяй никому”.
До той минуты, как в их дом сначала пришла эта невозможная, рыжая, но такая любимая теперь им Настя, а за ней и сам Беринг, эти принципы помогали ему выживать.
Младшие сестры были не в счет, Ванька всегда ощущал их своей неотъемлемой частью, как руки и ноги.
А потом… Один за другим разрушались его эти крепости, казавшиеся несокрушимыми и незыблемыми. Он видел любовь в глазах Беринга. И когда тот смотрел на жену, и когда по-отцовски трепал загривок ершистого Ваньки.
А ведь они ему были – никто. Просто чужаки, просто найденыши. А все равно Влад, могучий и всесильный Правитель, любил, все прощал им и доверял бесконечно.
За спиной Ваньки стояла теперь целая рать – тех, кто в обиду не даст, не предаст, поддержит, спасет и поможет. И это его изменило.
Он сам тоже станет таким. И прощать тоже научится, непременно, когда-нибудь. Позже.
С этими мыслями мальчик сосредоточенно нарезал несколько охапок камыша маленьким своим маленьким складным ножичком, перекатил туда тело мужчины, засыпал сверху его наломанным рядом с берегом лапником. Трезво рассудил, что после шторма на берегу может валяться подобная куча из веток, и это не удивительно.
Подумав немного, Ванька понял: главное, что он должен сделать сейчас – согреть это тело. Ледяное и по-прежнему мокрое.
Стуча зубами, Ванька разделся, все же накинул свою сырую одежду на ноги раненому, положил рацию рядом, тяжко вздохнул и вошел в оборот.
Через несколько быстрых минут под боком у не подававшего еще признаков жизни мужчины длинной стрункой вытянулся медвежонок-подросток. Лапами обхватил ледяного и мокрого, темной шкурой горячей прижался и замер, прислушиваясь чутким слухом и принюхиваясь.
Им было главное сейчас – выжить.