37. Отцовские долги

– Вот как… Хотя.. я догадывался. Ну здравствуй, Василий. Что скажешь?

Беринг снова сидел за столом и встретил медведя, толкнувшего головой входную дверь, не слишком приветливо. Тот пару минут потоптался в проеме и непринужденно, как хозяин или желанный гость, пошел дальше. Внимательно обнюхал пол, ткнулся носом в изголовье кровати, на которой продолжал спать Иван, тяжко вздохнул и приземлился на зад. Словно Беринга и не заметил.

– Можешь дальше не продолжать этот цирк. Пальца на левой передней ты себе отрастить так и не сподобился. Да и запах… От меня-то тебе зачем теперь прятаться?

Сидевший рядом старший Сибиров осклабился, демонстрируя великолепную зубастую пасть.

– И от него бесполезно, папаша. Ванька узнал тебя сразу. Шкуру скидывай и выкладывай все. Мы ждем с нетерпением, знаешь ли.

Здоровенная звериная туша встала, с удивительной легкостью протиснулась в пространство за печкой, и через несколько долгих минут, наполненных деловитым шуршанием, оттуда вышел уже человек.

Он был вполне под стать Берингу: и ростом, и ощущением исходящей внутренней силы. Только поджарый и светловолосый. Их можно было даже счесть братьями, по крайней мере, родовые медвежьи черты откровенно просматривались у обоих.

Медленно натянул старую мужскую рубашку, сразу в нескольких местах зашитую грубыми нитками. Присутствующие успели разглядеть, что тело Василия было покрыто глубокими рубцами и длинными шрамами – редкость для морфов, отлично регенерирующих в оборотах.

– Не ждал вас так… быстро. Ну здравствуй, зятек новоявленный.

Беринг встал, шагнул неторопливо навстречу, разглядывая старого друга.

Он изменился и разительно, хотя чего еще ждать от “покойничка”. Будто погас, и не было больше здесь того самого Василия Шапкина, не унывающего никогда и во всех тупиках находившего выход.

Еще один шаг. Встали напротив, такие похожие, рослые, могучие. Жизнью избитые, но не сломленные. В глазах Шапкина ярко читался один очень важный вопрос. Самый главный теперь. И на него отвечая, Влад первым протянул руку в вечном жесте настоящих мужчин. Ладонь к ладони, могучая твердость рукопожатия, и они крепко обнялись.

Сибиров тихонечко выдохнул.

– Папа! – Мальчишеский голос заставил обоих медведей обернуться назад. Они так и застыли.

Ванька, взъерошенный, заспанный, сидел на краю кровати, кутаясь в спальник и смотрел на них совершенно круглыми глазами.

А за спиной у обоих отцов прямо на Ваньку молча и очень сурово смотрел старший из братьев Сибировых.

– Вань, я… – Влад отодвинулся от Василия, шагнув навстречу мальчишке.

– Можно… – Ванька застыл, словно оцепенел, явно не зная, что ему сейчас делать и говорить, – я прогуляюсь пока? Там теперь безопасно?

Медведи молча синхронно кивнули, и Шапкин добавил:

– Я все осмотрел уже. Да.

Гулко сглотнул, беспомощно оглядываясь на Влада. Тот усмехнулся.

– Иди. В баню только не лезь, там сестра твоя спит, не буди ее.

Мальчишка встал, кутая долговязое человеческой тело в толстый спальник, бочком просочился за дверь и только уже на пороге, ступив на крыльцо, звучно сплюнул и со словами: “Папашек-то развелось у меня!” рванул во все ноги подальше. Только сверкнул тощим задом, уже на ходу оборачиваясь, и был таков.

– Вырос, – констатировал очевидное Шапкин, его проводив взглядом.

– Девочки тоже здорово вытянулись. Садись, “папашка”. Разговор у нас будет долгим, а в ногах правды нет.

***

Настя проснулась с ощущением искрящейся бодрости и прямо-таки вселенского умиротворения. Потянулась, оглядываясь, насладилась непривычным ощущением силы и наполненности в человеческом теле.

Как будто бы выздоровела после долгой болезни.

Хотелось петь. Громко орать во весь голос, танцевать и творить глупости.

На крышке стального ведра, стоявшего на окрашенной табуретке у выхода стояла вверх дном большая эмалированная кружка. Под крышкой нашлась ледяная вода, вкусная, сладковатая, чистая.

Напившись, Настя поискала одежду, нашла чистую смену белья, заботливо для нее кем-то приготовленную, чистые брюки от альпийского костюма, тоже вполне подходящего для нее размера, и огромную толстовку. Явно Влад постарался. Он вообще очень любил смотреть на жену в своей одежде. С того самого памятного обоим их первого утра, когда Настя вышла на кухню в одной только его футболке. Как давно это было…

А ведь с момента их первой встречи тогда, в Глухаревке, не прошло даже года. И теперь из тусклого зеркала под бритвенной полочкой на стене на Настю смотрела совершенно другая какая-то Асенька.

Сильная. Смелая. Стремительно наливавшаяся спелой красотой женской зрелости. Уже не девочка, какой она была там, тогда. Еще не матерая самка, но юная женщина, начинающая узнавать себе цену. Как быстро все мчится!

Грива медных волос послушно сплелась в толстые косы. Влад очень любил эту роскошь, с наслаждением перебирал блестящие пряди, нюхал, нос свой с наслаждением в них зарывал.

Последний взгляд на себя перед выходом, и Настя выскользнула за дверь, тут же наткнувшись на сидевшего на крыльце бессменного своего телохранителя. Эмиль тоже дремал, хотя чуткое ухо волка давно уловило шевеление в бане.

Мужчина медленно потянулся в ответ на вторжение и поднял взгляд. Настя внутренне сжалась. После слов Влада о морфах легче ей стало. Но одно дело услышать, а совершенно другое – понять и принять. Увидеть пренебрежение или насмешку в глазах Эмиля ей было бы больно. Даже сочувствие. Не говоря уже обо всем остальном.

Но серые глаза волка выражения не изменили совсем. Та же потаенная нежность, подкрепленная долей заботы. А еще: радость и гордость. Невероятно. Он раз за нее?

– Привет. Отдохнуть хоть немного успела? Как рыжая мымра твоя, хоть немножечко угомонилась или все так же кусается?

И что ей ответить? “Спасибо, Эмиль, нас с ней так затрахали, что зверь мой едва лапками шевелит?” Бред. Нужно учиться ей думать, как оборотни. И быть проще.

– Да, спасибо. Все отлично. Новости есть?12727c

И все же смутившись, она отвернулась.

– Ты пахнешь ей, – тут его голос предательски осип. – Скоро придет твоя вредина. Да! Там, в домике сторожа ждет сюрприз. Иди скорей. Тебе может понравиться.

Пытаясь спрятать все больше наступающее на нее стеснение, Настя воспользовалась советом и, сбежав с крыльца, направилась к домику.

Хоть немного остынет и сделает вид, что алые щеки ее вместе с ушами – это все от парилки. Глупо, конечно, но так точно легче.

Уже подойдя ближе, услышала знакомый голос. Влад с кем-то неторопливо и обстоятельно разговаривал. Спокойно, без лишних эмоций, просто что-то рассказывал.

Толкнула дверь, скрипнувшую ей приветливо, зашла в дом, несколько секунд привыкая к его сумеречной прохладе, внимательно присмотрелась и обмерла.

Прямо напротив нее, за дощатым обеденным столом сидел и очень жадно ел совершенно серый человек. В нем все было серым: не первой свежести старые джинсы, серая совершенно мужская рубашка, зашитая серыми грубыми нитками, волосы, глаза, кожа. Серые полосы под ногтями натруженных рук с неожиданно длинными пальцами. Настя сделала шаг, он услышал, подняв глаза на нее, и тут же взгляд спрятал.

Узнала. Только по этому самому самому цвету глаз и их выражению, умному и проницательному. Быть такого не может! Все вдруг потемнело, колени предательски подкосились.

Влад, стоял напротив у окна, к Насте спиной но словно почувствовав что-то, мгновенно оказался с ней рядом. Подхватил на руки, отчего-то принюхиваясь, тяжко вздохнул, усаживая к себе на колени.

– И давно ты так падаешь в обмороки, дорогая?

Да уж. Зря она остро на все среагировала.

– Кто это?

Гость продолжал молча есть, упорно разглядывая кусок зайчатины в старой алюминиевой миске. И конструкция вилки тоже была интересна ему невероятно.

– Ты прекрасно его узнала. Имен произносить мы пока здесь не будем. Есть хочешь?

– А как же Ванька? – Она вспомнила вдруг слезы брата на кладбище и разозлилась. Отец умер для него там, вместе со стуком земли о крышку убого гроба возле материнской могилы. Только там Ванька осиротел, повзрослев разом почти на пять лет. А этот… сидит тут, живехонек и нагло ест ее зайцев.

Шапкин поднял на нее взгляд, уже даже не пряча. И укор, готовившийся ударить наотмашь словами, застрял в Настином горле. В этих глазах стояла страшная мука. Невыразимая боль и бездонная бездна отчаяния.

Настя вдруг вспомнила: совсем недавно во всех ее бедах был привычно виноват именно он. С появлением Шапкина мать изменилась, убрав Настю с дороги, как досадную помеху. Рождались их дети, в жизни этой семьи для старшей дочери не было места. Виновен.

А теперь… вдруг оказалось, что он все это время спасал ее. И других, тех, кто не стал жертвами чудовища. И детей своих тоже спасал. Этот серый от горя мужчина был вовсе не тем, кого знала она, а точнее – себе все это время придумывала.

– Мы уже… немножечко поговорили. Жертв нет, как видишь. Он поймет потом, Ась. В жизни мужчины такое случится еще не однажды. Держи, ты должна это выпить.

В ее похолодевших руках оказалась вдруг большая кружка с ошеломительно пахнувшим чаем. Мед, мята, чабрец и что-то еще. Покорно выпила, глаз не сводя с молчаливого гостя. Выдохнула и все же произнесла (отчаянно смелый для нее поступок):

– Здравствуй. Прости, что так… Сложно привыкнуть.

Он замер на несколько долгих секунд, словно не веря своим ушам. Молча кивнул, чуть прищурившись. А Настя смотрела и не узнавала его. А еще вдруг заметила странную схожесть медведей. Надо же! Вот уж не думала никогда. Или думать себе запрещала?

Но пока он опять не ушел на край света, этот странный человек, очень нужно было спросить его о самом главном. Этот вопрос крутился у Настеньки в голове с того самого дня, как ей в руки легла папка с делом Марии Анискиной.

– Почему ты не уничтожил ее? Сразу же, как вы только узнали.

Быстрый обмен мужчин взглядами, Василий порывисто отвернулся, а Беринг нежно выдохнул ей прямо в затылок, целуя макушку. Мягко обнял, прижимая к широкой груди, словно собой закрывая от целого мира. Как могучая и несокрушимая стена каменная за спиной.

– Это я запретил. Моя слабость. Может, ты и права, и одним лишь ударом эта история могла быть закончена там еще… и тогда. Не родился бы Ванька, и Анютка с Аринкой не прыгали бы по нашим с тобой головам. – У Насти глаза округлились от этих слов, звучавших отчетливо. – Только взглянув на одну плакавшую очень горько рыженькую девочку, провожавшую мать, я не смог оставить ее круглой сиротой, понимаешь? Сердце медвежье дрогнуло.

И Настя вдруг опять вспомнила. Как вылезла тогда из окна, как бежала в слезах по дороге одна, вслед за мамой, которую уводили куда-то. И запах этот она с детства его помнила. Так пах мужчина, подхвативший ее бережно на руки, слезы вытерший, успокоивший. И как они все вернулись домой к ним тогда. А она засыпала на этих самых руках, вжимаясь в теплую куртку и вдыхая чудесный тот запах.

– Влад… Я…

– Не нужно слов, Асенька. Это теперь только прошлое. Ничего не вернуть, нам нужно теперь разобраться со своим настоящим и будущим.

Серый гость посмотрел на них очень внимательно. И впервые на его серых губах появилось нечто вроде улыбки. Головой покачал, отвернулся.

До недавнего времени сам он считал, что нет больше будущего, только прошлое. Как же Шалм ошибался!