39. Пленница

Когда в ванной комнате погас свет, она даже и удивиться как следует не успела. А вот когда душевую кабину вдруг разом наполнили звуки и запахи, незнакомые, но очень злые, Настенька вдруг поняла, что не будет пугаться. Не может, не хочет.

Тогда, во дворе старой питерской многоэтажки, в свое первое похищение, ей казалось, что мир разом схлопнулся в один твердый как камень, гранитный комок ее совершенно животного ужаса. Это было давно.

С тех пор она опять изменилась. Вот такая она: жизнь настоящего морфа. Все меняется так стремительно, что она не успевает познать саму себя, не то, что правила этого нового и уже не чужого мира. Стоп! О чем она думает? Ее тут вроде как похищают усиленно, между прочим!

Девушку снова больно ухватили за волосы, дернули, приложили всем телом к влажной и холодной кафельной стене. Настя сразу же поняла, что сопротивление этих ублюдков лишь раззадорило. Нет, сдаваться на милость им она не планировала совершенно, но потрепыхавшись и несколько раз наткнувшись на совершенно недвусмысленно выпирающую из армейских штанов твердую плоть, она притихла. Рот ей сразу зажали, да со знанием дела: сложенным вчетверо полотенцем. Кусай, сколько хочешь, даже зубки не обломать.

Руки вывернули, на голову нацепили какой-то мешок, плотно запеленали замершую девушку в какое-то полотно и, взвалив на плечо, быстро и незатейливо утащили.

Снова придется бегать голой по улицам! Да сколько можно! Этак она и в самом деле избавится от стеснительности, как и все окружающие ее морфы! Стало даже смешно, она фыркнула громко, вызвав оторопелую остановку несущего ее похитителя. Ушки навострила, надеясь на его стратегическую ошибку, но голоса тот не подал. Жаль, Настенька бы запомнила.

Поставили, полотенце в зубах ловко сменилось на скотч, на глаза легла плотная повязка. Путы похитители тоже тщательно проверили.

Потом был старенький автомобиль, на заднем сидении которого ее плотно стиснули с двух сторон два мужских тела. Это были не морфы, они точно так не воняют. Наверное, полукровки. Пахло дешевыми сигаретами, пивом, грязными мужскими носками и потом. Настю замутило мучительно и в конце концов начало выворачивать прямо в заклеенный скотчем рот. Фонтаном, да через нос, и только мужское рычание было ответом. Машина остановилась, ее, уже едва просто дышавшую, вытащили, рот разлепили, и кто-то держал на весу, пока бедная Настя не явила весь свой скромный гостиничный ужин обочине. Еще злорадно подумала, что след получился ну очень пахучий и найти ее будет теперь довольно просто.

Мучители ее все еще молчали, позволяя себе только рык. Лицо девушки тщательно вытерли влажными салфетками, но когда снова попытались заклеить рот, Ася в ответ тоже рявкнула:

– Меня постоянно тошнит, если угробить хотите, лучше дайте сразу по голове, да и дело с концом! Орать не буду. Пока. Смысла не вижу.

Голосу разума вняли и снова втолкали в вонючую, на всех ухабах подпрыгивавшую, громко дребезжащую развалюху. Сколько они ехали? Девушка понятия не имела. Несколько раз выводили в туалет, давали попить, а ей становилось все хуже и хуже.

В последний их выход Настя уже не смогла даже встать на ноги. Очень быстро слабела, ее постоянно тошнило, ныл живот, грудь тянуло, болела и кружилась голова.

Дорога же становилась все хуже, и последние, самые мучительные часы их пути она неуверенно балансировала между беспамятством и сознанием.

Машина остановилась. Ее попытались поставить на ноги – сползла. Снова и снова. Оставьте уже ее в покое, дайте спокойно сдохнуть!

– Да вы охренели! Что с ней?!

О! А вот этот мужской голос ей неожиданно был знаком. В детстве пару раз довелось и услышать, и лицезреть его обладателя. Вспомнила, конечно, потому что когда-то ненавидела этого… родственничка до скрежета зубовного. Настолько, что одной только вредности Беринговской семейной ей хватило, чтобы подняться с четверенек, пошатнувшись, и устоять.

– Ну здравствуй, дедуленька. Вот она, значит, какая любовь родственная. Да?

Повязка с глаз тут же исчезла. А и правда. Скрывать больше и нечего.

– Такая же точно дурная как мать. Хоть, что с тебя взять, от осинок апельсинки-то не родятся.

Девушка оглянулась. Этот нехитрый манёвр стоил ей дорого: голова закружилась опять, и она рухнула, как мешок с тухлой картошкой. Слюнявый, вонючий мешок.

Только самый край ускользающего сознания с изрядным злорадством отметил, что кому-то из мучителей ее дали по морде, а еще громким фоном звучал в высшей степени витиеватый русский мат. Дед был в гневе. Так деду и надо.

***

Очнулась она под те же самые громкие ругательства. Сознание вернулось молниеносно и странно: Настя сразу же вспомнила все, распахнула глаза, напряглась всем телом.

Сбоку была стена из огромных бревен, добротная, темная, отполированная поколениями. Запах печки, чужой, совсем не такой, как в Лукане. Небольшое окно, стол напротив, кровать – деревянная, крепкая, прочная. К которой, собственно говоря, за руки и была привязана Настя. Больше пут на ней не было, зато наготу ее прикрыли. На ней появилась рубашка, похожая на ночную, очень простая, пошитая из сероватого плотного полотна. Осторожно пошевелившись, девушка ощутила, что о белье никто не позаботился.

А голоса раздражали. Зачем они так орут? Кто им давал такое право? Язык вроде понятен, почему тогда столько очень странных слов? А! Это они так матерятся.

Сознание прояснялось, и секунды спустя Настя уже понимала достаточно четко весь смысл разговора. И даже узнала орущих.

Отче с сыночком ругались. Да пошли они…

– Ты понимаешь, что сотворил? – Если включить речевую цензуру, то это должно звучать примерно так. – Совершенно рехнулся?

Дядюшка это шумел. Хвост поднял на великого и ужасного деда? Тот, видимо, тоже… удивился такому напору.

– Пасть закрыл, щенок. А то я ведь как признал тебя, так и обратно откажусь. С десяток еще нарожаю сыночков. А может, и просто пройдусь по задворкам, мало ли баб я пригрел! Глядишь, и найдутся наследнички.

От количества бранных слов в этом довольно коротком эмоциональном диалоге у Насти даже во рту пересохло. С непривычки было трудно фильтровать, но понемножечку женское ухо привыкало к… акценту.

– А давай! Можешь прямо сейчас начинать. Что я теряю? Мне наследство твое поперек горла давно. Дочь угробил свою, принялся за девчонку? Думаешь, муженек ее спустит тебе?

Дядюшка переместился, и Ася , прикрывшая тут же ресницы, теперь его очень отчетливо видела.

Вид был у него… довольно потрепанный. Огромный синяк в половину лица, порванный в клочья альпийский костюм. Интересно, это луканцы его или свои уже?

Хотя ей куда интереснее были сейчас связанные над головой и затекшие руки.

– Медведко этот укатит в свои эти… как их. Миры. И забудет о девке. У него таких баб, да под каждым кустом по три штуки, задравши подолы сидят. И внука я не отдам ему, я уже все продумал. Мы…

– Вы. Вот бери шавку свою Аввакума, или кто он теперь, флаг вам в руки и с барабанами. Без меня. Против Беринга я не пойду, с меня хватит.

Вот не зря он Настене понравился. Мировой мужик этот дядька. За этим его оппозиционным выступлением последовал взрыв. Натуральный, деда прямо на кусочки порвало, так он орал. Настина кровать прям тряслась, прыгал он там рядом, что ли? Но глаза открывать боязно было.

Дядюшку Артемия (он же Артур) повязали и под громкие дедовы визги выволокли из избы. А второй близкий родственник остался и никак не мог замолчать. Горшочек, не вари! Сколько же бранных слов в этом… существе, просто уму непостижимо! Только теперь ему все еще и подтявкивали очень дружно. Девушке оставалось изображать из себя безсознательный элемент интерьера и внимательно слушать.

А послушать ей следовало. И о матери, что костерил дедушка ненаглядный. И о “радужных” перспективах своих.

Очень так себе перспективах, надо признать.

– Очухалась? – прошипели над головой, тут же вызвав у Насти совершенно иррациональный приступ ярости. – Сучка мелкая!

А, нет. Вполне даже рациональный. Вполне по делу, выходит, разозлилась ее зверушка. Росомаха узнала говорившего куда быстрее, чем разум Настеньки. Вурдалак и упырь, тот самый, что Беринга разозлил у ворот детского лагеря.

– От сучонка слышу. Мелкого, вонючего, трусливого сучонка.

Нет, до сквернословия она опускаться не будет. Все же она Анастасия Андреевна Беринг. А потому, продемонстрировав чудеса ловкости и припомнив азы тренировок Сибировых, Настя на руках подтянулась… рывок, кувырок, удар сразу обеими согнутыми в коленях ногами по ушам… и дикий визг раздался на всю округу.

И пусть ее скрутили, пусть опять примотали к стулу этим омерзительным скотчем! Зато удовольствие получила. И потом еще получала, глядя на стремительно опухавшие уши этой скотины и разбитые скулы. Отличный удар, Беринг ей бы гордился. Где он, черт его подери?

Это старый Анискин наивно считал, что Владу понадобится несколько дней, чтобы доехать. Глупая старая сволочь! Настя уже поняла, что уволокли ее снова в самый центр Ярославской области.

И эта скотина “решил больше ошибок своих не повторять”. Ага. Только сам так и не понял, каких. Хвостатый ублюдок, он так и не понял!

Не удержат. Мать не удержали, бабку не удержали, что уж говорить про Анастасию, между прочим, Беринг? Она скорее тут сдохнет, чем станет игрушкой в руках этого дегенерата. Да, когда-то Мария Анискина здорово потрепала ему нервы. Дочь ее гордилась, выслушивая пылкую дедову речь. И “женишка”-то Машка своего чуть не прибила (дегенерата того, потенциального Настиного папашу, стало быть, что за уши теперь хватался), и амбар деду сожгла, убегая. Молодец, матушка. Ася не посрамит ее память.

Одно только девушку очень расстраивало: судя по отдельным фразам, тут прозвучавшим, спрятали ее теперь очень надежно. Очень-очень надежно. И еще одно настораживало: дед не раз и не два вдруг обмолвился, что “отдаст непокорную” своих новым друзьям. Дескать, для закрепления династических связей. Она слушала и ушам своим не верила: на дворе ведь с утра был двадцать первый век! Точно-точно? Не шестнадцатый, часом? Ну очень похоже.

А ноздри непокорным тут тоже рвут? И колесуют, и рабов продают, да?

– Угомонилась? – кажется, к ней обращались. До ответа решила не снисходить, холодно лишь взглянула на деда. – Я вот как решил: посидишь пока тут. Скоро мы Иоанна тоже сюда привезем, не сумлевайся. А как Беринг твой свалит, так свадебку и сыграем. Женишок у меня для тебя есть уже. Ты, правда, его чуть подпортила, ну да ладно, с лица чай не ложкой хлебать. Да, Аввушка? 152e1bc

Видать, завод у деда закончился. Орать он уже перестал и сидел за столом, попивая из большой глиняной кружки какое-то пойло.

Мурло пухлоухое в ответ содрогнулось всем телом, отчетливо зарычав.

Аввушка, значит. Спасибо за знакомство, родимый. Теперь Настя точно знает, кого первым тут грохнет с особой жестокостью. И не сводя глаз с “жениха”, она смачно и выразительно плюнула на пол.

И дед тут же снова завелся. Можно подумать, полы он тут мыл. Ой, все, судя по воплям – своими руками, и два раза в день. Все четыре.

Он орал и орал, а Настенька со скучающим видом смотрела в окно. Потолок тоже был ничего, интересный, а уж по-о-ол…

В результате этого их “диалога” Настасью силой подняли со стула (она с удовольствием про себя тут отметила: Авва к ней подойти не рискнул), руки за спиной еще крепче замотали и уволокли в подпол. Правда, рот залепить не рискнули, по памяти, видно.

А она им в благодарность концерт закатила. Хороший такой, от души. Все что помнила, спела. Всю эстраду, потом весь тюремный шансон, который звучал вечерами на кухне соседа напротив их с Валькой съемной квартиры, а когда перешла к русским народным, чье-то терпение лопнуло, и рот ей заклеили все же.

Вот это и стало ошибкой, едва не стоившей Асе жизни…