40. Испытание зверем

То, что рядом теперь чужаки, Насте стало понятно практически сразу.

В подполе было тепло, на полу довольно чистый соломенный матрас, новое одеяло. Нет, конечно, дед – сволочь, и все эти родственнички… тоже сволочи, но не настолько. Если термин “комфорт” в принципе применим к содержанию пленников в подполе изб, то здесь было даже комфортно.

Она уснула, уставшая, связанная, со залепленным ртом, очень голодная, но гордая и непобежденная. И на вопросы встревоженных родственничков о состоянии тела и духа отвечала не менее гордым молчанием. Мычать и угукать было ниже ее достоинства. Сами же рот заклеили, вот и пусть волнуются, так им и надо.

А потом, ночью, к ней пришли. Страх, нет, острый всплеск ужаса захлестнул ее от одного только смешения запахов. Даже росомаха, отважная, яростная, бесстрашная – внутри Насти подняла шерсть на загривке и тихо попятилась.

Тем, кто пришел за ней этой ночью, Настю было не жалко. То есть вообще. Они не видели в ней человека или зверя, вообще не считали равной себе. Она была для них грязью.

Пыталась кричать – рот был заклеен, отбиваться – руки связаны. Ее били, жестоко, злобно, больно, молча. И убили бы наверняка, она это сразу почувствовала.

Ощущение полной беспомощности, раздавливающее ее как насекомое по стеклу. Темнота, полная, невероятно пугающая. Запахи потных мужчин, злых, возбужденных, голодных. Злые руки. Они приносили ей боль. Никогда в своей жизни Настя не знала еще такой боли. Мать могла отвесить лишь подзатыльник, шишки и детские ссадины были не в счет.

Боль, на которую нечем ответить, несущая ужас и страх, разрывающая, перемалывающая на кусочки. Паника, заливающая сознание. Все попытки вскочить, убежать, ускользнуть заканчивались только новой болью.

Это конец.

Мысль, очень ясная, как удар молнии обожгла и погасла. Почему все так глупо? И Влада снова нет рядом. Какая немыслимая, невообразимая глупость вот так умирать!

Вдруг чьи-то руки сильным движением бросили ее прямо на пол. Бетон под спиной, жгучая боль на плече, она всхлипнула, тут же получив удар в бок. Еще не в полную силу, а так, для лучшего понимания. Сейчас ее снова будут бить. Вспомнила правила выживания, свернулась клубочком, зажмурилась, голову обхватила руками и получила насмешливое в ответ:

– Э, нет, сладкая, сначала мы с тобой позабавимся.

Ушам своим не поверила. Просто не смогла. В ее короткой жизни еще не встречалось насильников. Рывок на спине, оглушительно громкий треск ткани, холод на ягодицах. И тут же мертвая хватка за обе лодыжки, которые ей попытались развести, колени в стороны и пальцы, бесстыдно и зло толкнувшиеся в нее. Убийственно, унизительно, уничтожающе. В полной темноте на бетонном полу она лежала распятая, будто бабочка, растянутая бесстыдными этими руками, на груде обрывков одежды и думала.

Почему вдруг сдалась? Как она только посмела? Пусть она и не стала оборотнем полноценным, даже если Влад в нее верил все это время напрасно, разве может она так предать его? И Ваньку, и девочек, всех, кому дорога. И девушка разозлилась. Представила пошатнувшегося от горя Влада, рыдающего горько Ваньку и сестренок, снова осиротевших и… озверела. Такая волна огненной ярости вдруг ее захлестнула – и словно сожгла лесным пожаром все сомнения и страхи.

Нет уж. Не позволит. Будет драться руками ногами, зубами рвать руки эти, приносящие боль из темноты.

Словно в ответ вдруг тьма отступила. Она увидела своего обидчика так, будто в этом подвале зажегся свет. И запахи словно взорвались. Руки наливались силой, тело ощутило горячую упругую волну, ее наполняющую.

Молниеносный удар… лапой? Когтистой, огромной.

Зверь. Тот самый, которого она так ждала и звала, снова пришел ей на помощь. Прыжок, уворот, удар – и поскуливающий от боли противник отполз в угол. Запах крови вскружил голову, словно крепкий алкоголь. Хриплый крик за спиной:

– Идиот, теперь это все бесполезно, мы с ней не справимся!

И тут же ответ:

– Первый оборот, она сейчас уже выдохнется. Ждем.

Он был прав, силы стремительно уходили. Но не так стремительно, как они ожидали. Росомаха попятилась к ближайшей стене, вжалась в нее. Застыла, выжидая время, хрипло дыша. Живой она им теперь точно не сдастся.

И тут громом с небес – оглушительный для звериного уха грохот, и молнией – яркий свет в развороченной крышке подпола.

Для Настасьи все происходило, словно в замедленном фильме. Сверху к ним спрыгнул огромный волк, матерый, могучий.

Ей достаточно было потянуть носом, чтобы узнать его. Эмиль вернулся. Снова пришел за ней и нашел. Прыжок – и перед ней встал ее личный защитник. Происходившее дальше она плохо помнила. Крики, рык, запах крови, удары, визг, боль. Пару раз она даже ударила лапой, прикрывая спину Эмиля. Сколько длился их этот бой? Ей казалось – часы, может даже недели. Бесконечность. Сознание уходило, капля за каплей, она цеплялась за него изо всех сил. Вязкая темнота втягивала неукротимо. Потом резко ей стало холодно, и мир вокруг погас.

– Рыженькая! Все закончилось, слышишь?

Рассудок с трудом возвращался, мысли путались, свет терзал веки, во рту было отвратительно, болезненно сухо.

Приоткрыла глаза и тут же пожалела об этом. На ней не было ничего, если не считать рваной куртки Эмиля, которой он прикрыл девушку, щадя ее скромность. Он держал Настю на руках и нес куда-то, прижимая к совершенно голой груди, по традиции морфов весьма волосатой. Целовал ее в лоб очень нежно и что-то тихо нашептывал.

Настя немного совсем пошевелилась, остановив своего спасителя. Волк тревожно взглянул в лицо ее и продолжил свой путь.

– Сама сейчас идти все равно ты не сможешь. Исключено, первый полный оборот – и сразу в бой, сил у тебя нет совершенно. Потерпи.

Оборот не первый. Надо ему сказать, что они ничего не знают. Никто ничего не знает, потому что она промолчала тогда, после чердака в Питере. Не доверилась, не открылась, спряталась в себя. Наверное, это сейчас важно?

Но вместо слов Настя вдруг застучала зубами. Ее затрясло крупной дрожью. Она вспомнила эти жуткие руки, что касались ее. Всю бездну того унижения, в которое ее вытаскивали эти пальцы. Горячие слезы нахлынули шквалом, ком в горле, спазм, скручивающий изнутри. Что она делает? Следующее прикосновение губ Эмиля, ее успокаивавшего поцелуями как ребенка, Настя поймала, схватив жадно ртом, едва сдерживаясь от крика. Как голодный птенец схватила принесенную взрослой птицей кормежку. Закрыв глаз, вжалась в него, цепляясь руками, ногами, как будто от этого снова зависела вся ее жизнь.

Волк остановился так резко, словно ударился во внезапно вставшую перед ним стену на полном ходу. Замер, не отвечая, секунду, другую. Настя взвыла. Она просто гибла сейчас у него на руках. Ей как воздух был нужен сейчас этот мужчина, что любит ее. Как противоядие, как антидот от тех пальцев.

И волк ее понял, опуская на землю. Очень крепко обнял, гладя по голой спине, отвечая на поцелуй ее, как протягивают руку утопающим. Глубокий, сплетающийся, совершенно отчаянный поцелуй.

Настя двинула руку по литым мускулистым волчьим плечам, погладила шею, вызвав громкий и отчаянный мужской стон. Ниже… И была перехвачена, крепко, непреодолимо. Он сам встал сейчас между ними преградой.

– Нет, Рыженький. Нет. Я не позволю тебе сейчас этого сделать. Пожалеешь потом. Нет.

Отрезвление было мучительным. Стыдно. Как же Насте теперь было стыдно! Закрыла руками лицо, унизительно ощутив себя голой.

– Лучшая женщина этой вселенной, зачем ты сейчас устыдилась, чего? Ничего страшного и непоправимого не случилось. Они пытались?..

Молча кивнула, громко всхлипнув. Волк словно окаменел, поцеловав ее нежно в висок, снова поднял на руки, завернув в обрывки куртки. Спустя минуты внес ее в свою машину, закутывая в подхваченный с заднего сиденья пушистый плед.

– Да, Влад. Я нашел ее. Жива. Нет. Обернулась. У меня здесь проблема, шестнадцать двухсотых. Да, моих. Вызывай чистильщиков, координаты я выставил. Все отбой, я отхожу в первую дачу. Вы там сами закончили? Блеск! Все, мы ждем.

– Я… кого-то убила?

Эмиль посмотрел на нее очень странно, останавливая взгляд на губах, гулко сглотнул и ободряюще улыбнулся.

– Ты не дала убить им себя. И меня, я все видел. Умница, рыженькая. Кстати, зверюга у тебя просто отпад. Вот Беринг порадуется…

Последние его слова прозвучали с отлично различаемым сожалением. Беринг! А ведь если бы волк сейчас не остановил ее… Говорят, измена даже в мыслях – тоже измена. Но никаких мыслей не было. Только судорожное цепляние за свою жизнь, только голод.