Глава 13

Наталья Тяжелый полог ночи опустился на Т'Сар-Ассет, раздавленный звездами, как золотыми слезами вечности. После восстания город не спал — я чувствовала это даже сквозь толстые стены дворца, чувствовала, как страх пульсирует в венах улиц, как недоверие ползет змеями между домами. Асхем ушел сражаться с Эхнатоном, оставив меня под охраной. Но была ли я под защитой? Или под стражей? Я металась по комнате, как птица в клетке, чувствуя, как яд в крови пульсирует в такт отдаленным крикам с городской площади. После ритуала в храме мои сны стали другими — не просто кошмары, а воспоминания. Обрывки. Фрагменты. Дети. Двое. Мальчик и девочка, похожие и разные одновременно. В моих руках — девочка. В руках Рахотепа — мальчик. А позади — Асхем, с руками, испачканными кровью. Эти видения разрывали меня на части. Кто из них отец моих детей? Кого я предала? Кого любила? Яд Асхема струился по моим венам, напоминая, кому я принадлежу сейчас. Но был ли он первым? Или только отомстил за то, что когда-то я выбрала другого? Память молчала, как замурованная дверь, но эта дверь уже дала трещину. Стук в дверь вырвал меня из плена собственных мыслей. Я напряглась — в такой час гостей не ждут. Особенно во дворце, полном предателей и призраков. — Войдите, — мой голос звучал сильнее, чем я себя чувствовала. Дверь отворилась бесшумно, как портал в иной мир. На пороге стоял жрец — высокий, изможденный, с лицом, изрезанным морщинами, как древним письмом. Его глаза — два озера черной смолы — смотрели сквозь меня, как сквозь пелену времени. — Сетнахт, — произнесла я имя, которое вспыхнуло в сознании, хотя я не помнила, чтобы нас представляли. Он слегка наклонил голову, и в этом жесте было больше уважения, чем я видела за все время пребывания здесь. — Вы помните, — проговорил он тихо. — Это хороший знак. — Что я должна помнить? — я подошла ближе, чувствуя, как сердце бьется в горле. — Кто вы на самом деле? — Хранитель Истины, — он прикрыл дверь и быстро огляделся, словно боялся быть услышанным. — Один из немногих, кто остался верен истинному наследию, а не искаженному проклятию. Он подошел к окну и взглянул на город, где пламя факелов дрожало, как звезды, упавшие на землю. — Эхнатон вернулся, — сказал он так тихо, что я едва расслышала. — Верховный Жрец Черного Солнца. Он не просто хочет свергнуть Асхема. Он хочет завершить то, что начал тысячи лет назад. — Что именно? — я чувствовала, как клеймо на моей коже начинает пульсировать при упоминании этого имени. Сетнахт повернулся ко мне, и его взгляд был тяжелым, как могильная плита: — Проклятие. Связывающее вас троих. Троих. Не двоих. Троих. — Меня, Асхема и… — я не могла произнести имя. — Рахотепа, — закончил он за меня. — Но Рахотеп мертв. Асхем убил его несколько дней назад. Мое сердце сжалось, хотя я не могла понять, почему смерть человека, которого я якобы не знала, причиняет такую боль. — Рахотеп был… — я не могла подобрать слово. — Братом Асхема, — сказал Сетнахт. — И человеком, который держал тебя в рабстве в той жизни. Комната закружилась, как водоворот в черном озере. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами вспыхнули образы — жаркие, болезненные, пронзительные. Руки, ласкающие мою кожу. Губы, шепчущие клятвы. Тело, сплетенное с моим в экстазе, который не имел ничего общего с тем принуждением, что я испытала с Асхемом. — Не может быть, — прошептала я, чувствуя, как клеймо на шее пылает огнем протеста. — Ты была отмечена Исидой, поэтому Рахотеп не мог коснуться тебя против воли. Асхем освободил тебя и передал храму. Позже ты стала Верховной Жрицей и полюбила его — уже свободной женщиной. Я закрыла глаза, но это не помогло — образы стали только ярче. Тайные встречи в храмовых садах. Клятвы под луной. Страх быть обнаруженными. И всепоглощающая страсть, от которой плавились даже каменные сердца статуй. — А Асхем? — мой голос дрожал. — Кем он был для меня? Сетнахт помолчал, словно взвешивая, сколько правды я могу выдержать. — Твоим господином. Фараоном. Тем, кому ты принесла обет служения, — он сделал паузу. — Тем, чьё тело знало твоё так же хорошо, как тело Рахотепа… но не по любви, а по праву власти. Я почувствовала, как внутри разливается горечь. Понимание обрушилось на меня, как лавина. — Значит, Рахотеп владел моей жизнью, но не смог сломить меня, — прошептала я. — А Асхем когда-то освободил меня, но теперь сам держит силой. Проклятие заставляет нас повторять чужие преступления? — Не только, — Сетнахт покачал головой. — Дети. Это слово ударило меня под дых сильнее, чем любой физический удар. — Дети? — эхом повторила я, хотя уже знала ответ. — Близнецы. Мальчик и девочка. Ваши с Асхемом дети. Эхнатон и Рахотеп подменили воспоминания так, чтобы вы оба сомневались в отцовстве и ненавидели друг друга. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Что с ними случилось? Сетнахт отвернулся, и в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах. — Когда Эхнатон создал проклятие, разлучившее вас… дети стали его частью. Якорями, удерживающими вас в цикле. Они не умерли… полностью. Их души заперты, как и твоя. Как и души Асхема и Рахотепа. — Но Рахотеп мертв, — прошептала я. — Его нынешняя оболочка мертва, но душа всё ещё вплетена в проклятие. Эхнатон создал ритуал, а Рахотеп помог ему проникнуть в храм. Проклятие связало вас, Асхема, детей и самого Рахотепа в цикле боли, подменяя память при каждом новом воплощении. Я подошла к окну, чувствуя, как пол качается под ногами. Внизу город полыхал в огнях восстания. Где-то там Асхем сражался с воплощением нашего общего проклятия. — Почему ты рассказываешь мне это сейчас? — спросила я, не оборачиваясь. — Потому что Эхнатон планирует использовать тебя. Если он заманит тебя, если ты попадешь в его руки… он использует твою кровь, чтобы завершить ритуал. Чтобы забрать силу проклятия себе. Стать бессмертным. — И что это значит для меня? Для Асхема? Для… детей? — Вечное забвение. Полное уничтожение. Не перерождение — конец. Мое сердце сжалось от ужаса. Не за себя — за тех, кого я не помнила, но чувствовала всем своим существом. За детей, чьи лица являлись мне во снах. — Что я должна делать? — мой голос звучал чуждо, словно принадлежал не мне, а той, другой жрице, что жила во мне. — Ты должна решить, — Сетнахт положил руку мне на плечо, и его прикосновение было легким, как крыло бабочки. — Ты должна сделать выбор. Не такой, как в прошлый раз. Не между братьями. А между проклятием и освобождением. — Как? — я чувствовала, как слезы жгут глаза. — Как я могу выбрать, если не помню? — Ты вспомнишь, — сказал он твердо. — Когда придет время. Когда будешь готова. Внезапно он напрягся, прислушиваясь к чему-то, чего я не могла услышать. — Кто-то идет, — прошептал он. — Один из людей Эхнатона. Я должен уйти. Он двинулся к двери, но я схватила его за руку: — Подожди! Ты не сказал… кто предал нас тогда? Кто виноват в смерти детей? Сетнахт посмотрел на меня долгим взглядом: — Ты узнаешь. Но боюсь, что правда разобьет твое сердце сильнее, чем любая ложь. И он исчез, словно тень, растворившись в темноте коридора, оставив меня с бездной вопросов и океаном боли. Асхем Я чувствовал её страх через нашу связь. Наталья. Моя Наталья. Женщина, которую проклятие заставляло считать предательницей. Я видел детей с глазами брата, хотя кровь внутри меня узнавала их как моих. Две несовместимые памяти разрывали сознание, а ярость не позволяла остановиться и усомниться. Я стоял на руинах храма, где ещё недавно сражался с последователями Эхнатона. Их кровь стекала по ступеням, впитываясь в песок, как жертвенное подношение древним богам. Но сам Эхнатон ускользнул — змея, знающая, когда спрятаться в песок. — Мой фараон, — Сетнахт возник рядом со мной, словно материализовался из самой тьмы. — Я говорил с ней. Я не повернулся. Продолжал смотреть на город, разрываемый пламенем восстания. — И что она сказала? — мой голос звучал безразлично, хотя внутри все клокотало. — Она начинает вспоминать. Фрагментами. Детей. Рахотепа. Тебя. Я сжал кулаки так сильно, что когти — нечеловеческие, змеиные — прорвали кожу ладоней. Черная кровь закапала на мраморные плиты. — Она вспомнит предательство? Сетнахт помолчал. — Она вспомнит все. И тогда ей придется сделать выбор. Я резко повернулся, и мои глаза вспыхнули змеиным огнем: — Она моя! — вырвалось у меня. — Даже когда проклятие показывает её в объятиях брата, даже когда называет детей его кровью, что-то во мне знает: это ложь. Но я больше не различаю, где память, а где внушение. Сетнахт не отступил, хотя мой гнев мог сжечь его до костей одним лишь выдохом. — Она принадлежит только себе, — жёстко ответил Сетнахт. — Рахотеп сделал её рабыней, ты когда-то освободил. Но сейчас, пытаясь удержать её ядом и страхом, сам повторяешь его преступление. Я зарычал, и звук этот был не человеческим — глубоким, вибрирующим, как сама земля перед землетрясением. — Он мёртв. Я убил его снова. Но его смерть ничего не исправила: ложь всё ещё живёт в нас. — Нет, — Сетнахт покачал головой. — Пока проклятие существует, вы все связаны. Ты, она, Рахотеп… дети. При упоминании детей я почувствовал, как что-то сжимается внутри. Не сердце — у меня его нет. Что-то глубже. Древнее. Темное пятно на душе, которое не стирается даже временем. — Проклятие убеждало меня, что они не должны были родиться, — прошипел я. — Но это тоже ложь. Они были нашим будущим. — Но они родились. И стали частью проклятия. Частью тебя. Я отвернулся, не желая, чтобы он видел моё лицо. Воспоминания обрушились лавиной: кровь, двое испуганных детей, силуэт Рахотепа у алтаря. Иногда у детей были глаза брата, иногда — мои. Проклятие меняло прошлое всякий раз, когда я пытался приблизиться к истине. — Эхнатон идет за ней, — сказал я, меняя тему. — Он хочет использовать её, чтобы завершить ритуал. — Да, — кивнул Сетнахт. — Он хочет забрать силу проклятия. Стать тем, кем ты не смог стать. Богом. Я усмехнулся, и усмешка моя была горькой, как полынь: — Я не хотел быть богом. Я хотел быть любимым. Слова вырвались прежде, чем я смог их остановить. Слова, которые я не произносил тысячи лет. Слова, которые не должен был чувствовать. Но это была правда. Горькая, как яд, который я впрыскивал в Наталью, чтобы привязать её к себе. Болезненная, как клеймо, которым я пометил её кожу. Сетнахт молчал, и в его молчании было больше понимания, чем я заслуживал. — Ты должен вернуться во дворец, — сказал он наконец. — Эхнатон послал своего человека. Она в опасности. Я не нуждался в дальнейших объяснениях. Мое тело трансформировалось, принимая истинную форму — не человека, но и не полностью змея. Нечто между, древнее, опасное, созданное для убийства. Чешуя покрыла кожу, когти удлинились, хвост развернулся, разбивая мрамор под ногами. — Если он прикоснется к ней… — мой голос стал шипением. — Иди, — Сетнахт сделал шаг назад. — Но помни: ты не можешь владеть ею вечно. Рано или поздно она сделает выбор. И от этого выбора зависит не только твоя судьба, но и судьба детей. Я не ответил. Просто прыгнул с высоты храма, приземляясь на нижние уровни города с силой, от которой содрогнулась земля. Я двигался быстро, как сама смерть, оставляя за собой следы разрушения. Солдаты Эхнатона, попадавшиеся на пути, падали, разорванные на части, их кровь становилась дорожной пылью под моими ногами. Я мчался к ней, чувствуя через нашу связь, как внутри нее растет тревога. Она начинала вспоминать. Начинала чувствовать. И это пугало меня больше, чем любая армия, больше, чем сам Эхнатон. Потому что в прошлый раз, когда она вспомнила все… она выбрала не меня. Наталья Яд пульсировал внутри меня, как второе сердце. После ухода Сетнахта я не могла оставаться в комнате — стены давили, воздух стал густым, как смола. Я вышла в коридор, ведомая инстинктом, который не принадлежал современной женщине-археологу. Это был инстинкт жрицы, знающей тайные ходы храма лучше, чем линии на собственной ладони. Я двигалась бесшумно, словно сама стала тенью. Факелы на стенах горели тускло, как будто и они боялись ночи, опустившейся на Т'Сар-Ассет. Я слышала шепот слуг, видела, как стражники обмениваются тревожными взглядами. Весть о восстании разносилась быстрее пламени, а страх перед гневом Асхема был сильнее любого оружия. Я шла к храму, сама не понимая, зачем. Что-то влекло меня туда — не любопытство, не страх, а потребность, древняя, как сама пустыня. Мои ноги ступали по прохладному мрамору, как по знакомой тропе, которую они помнили лучше, чем мой разум. Внезапно я остановилась. Впереди, в тени колонны, стоял человек. Высокий, худой, с лицом, похожим на посмертную маску — строгим, безжизненным, но пугающе осознанным. Его одежды были темными, с вышитыми золотом символами, которые я узнавала, хотя никогда не изучала. — Жрица, — произнес он, и его голос был подобен шороху песка в пустыне. — Или мне следует называть тебя "предательница"? Я отступила на шаг, чувствуя, как клеймо на шее начинает пульсировать болью. — Эхнатон, — произнесла я с холодной уверенностью. Его имя не было для меня новым, оно вызывало лишь отвращение. — Даже без воспоминаний ты узнаёшь меня, — он вышел из тени, и я увидела его глаза — черные, как безлунная ночь, но с искрами, напоминающими далекие звезды. — Связь сильнее, чем я думал. Я не отступила. Я уже встречала его с тех пор, как очнулась в этом мире. Он уже пытался морочить мне голову, представляясь освободителем. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла — только торжество охотника, загнавшего добычу в угол. — Ты помнишь больше, чем показываешь, — он сделал шаг ко мне. — Это хорошо. Это значит, что твоя кровь уже пробуждается. Твоя истинная сущность. Я не отступила, хотя каждая клетка моего тела кричала об опасности. — Что вы хотите от меня? — То же, что и всегда, — он протянул руку, почти касаясь моего лица. — Твою силу. Твою кровь. Твоих детей. При упоминании детей что-то вспыхнуло внутри меня — не страх, не гнев, а первобытная ярость матери, готовой разорвать на части любого, кто угрожает её потомству. — Вы не прикоснетесь к ним, — прошипела я, и собственный голос показался мне чужим — низким, вибрирующим, с отзвуком чего-то нечеловеческого. Эхнатон не испугался. Наоборот, его глаза вспыхнули, как будто я сказала именно то, что он хотел услышать. — Вот она, — прошептал он почти благоговейно. — Кровь нага. Истинная сила, которую Асхем пытается контролировать своим ядом и клеймом. Но он не может. Никогда не мог. Даже когда взял тебя силой, даже когда пометил тебя, как скот — ты никогда не принадлежала ему полностью. Он сделал еще один шаг, и теперь я чувствовала его дыхание на своей коже — пахнущее древними травами и чем-то металлическим, похожим на кровь. — Ты знаешь, кто ты на самом деле? — спросил он, и его голос проникал прямо в мой разум, минуя уши. — Ты не просто жрица. Ты — воплощение. Рожденная от союза человека и нага. Полукровка, способная соединить два мира. Вот почему Асхем желал тебя. Вот почему Рахотеп любил тебя. Вот почему твои дети были особенными. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. — Мои дети… они… — Они были как ты, — Эхнатон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то змеиное. — Носители древней крови. Ключи к вратам между мирами. Вот почему Асхем не мог допустить, чтобы они жили. Вот почему он… Внезапно выражение его лица изменилось. Он отступил, прислушиваясь к чему-то, что я не могла услышать. — Он идет, — прошипел Эхнатон, и его лицо исказилось от ненависти. — Чувствует, что ты в опасности. Что ты близка к истине. Он схватил меня за запястье, и его прикосновение было холодным, как лед: — Слушай меня, жрица, — его голос стал мягче, соблазняющим. — Я уже говорил тебе однажды, но ты не поверила. Асхем лжет тебе. Он всегда лгал. Он не защищал тебя — он был тем, кто пролил кровь твоих детей на алтаре. Он был тем, кто заставил тебя выбирать между любовью и долгом. И ты выбрала любовь. Ты выбрала Рахотепа, хотя Асхем уже владел твоим телом. И за это Асхем уничтожил все, что ты любила. Слова обрушились на меня, как удары плети, хотя я уже слышала их раньше. Перед глазами вспыхнули образы — кровь на алтаре, крики детей, Рахотеп, пытающийся защитить их, и Асхем… с клинком, испачканным красным. — Ты уже пытался убедить меня в этом, — прошептала я, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Но сейчас… сейчас я начинаю видеть правду. — Спроси его сам, — Эхнатон отпустил мое запястье и отступил в тень. — Спроси, почему он убил твоих детей. Спроси, почему он проклял тебя на вечные перерождения без памяти. Спроси, почему он не может отпустить тебя даже сейчас. И он исчез — не как человек, а как видение, растворившись в воздухе, оставив после себя лишь холод и запах древних трав. Я упала на колени, чувствуя, как внутри что-то рвется — не ткань, не мышцы, а само время. Воспоминания обрушились на меня лавиной — не фрагменты, а целые сцены из жизни, которая не была моей, но одновременно была. Я, стоящая перед алтарем в белых одеждах жрицы. Рахотеп, прижимающий меня к себе в тайном саду храма. Мое тело, тяжелое от беременности. Рождение близнецов — мальчика и девочки, похожих и разных одновременно. Страх быть обнаруженными. Радость материнства. И Асхем… смотрящий из тени, с глазами, полными желания и ненависти. А потом — кровь. Крики. Алтарь, на котором лежат двое детей. Рахотеп, пытающийся остановить ритуал. Я, кричащая, умоляющая. И Асхем с клинком, произносящий слова проклятия. "Если не можешь принадлежать мне, не будешь принадлежать никому. Ни в этой жизни, ни в следующей. Вы все будете моими. Навсегда." Я не знала, сколько времени провела, стоя на коленях. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Внутри была только пустота — огромная, звенящая, как покинутый храм. А потом я почувствовала его. Не шаги, не дыхание — его присутствие. Оно заполнило коридор, как темная вода заполняет впадину. Я медленно подняла голову. Асхем стоял передо мной — не человек, но и не полностью змей. Его кожа была покрыта чешуей, глаза горели вертикальными зрачками, а за спиной извивался хвост, оставляющий трещины на мраморном полу. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела не только гнев, не только желание, но и что-то еще — страх. Страх, что я вспомнила. Что я знаю. — Ты убил их, — проговорила я, и эти слова были не вопросом, а обвинением. — Ты убил моих детей. Хотя имел моё тело, хотя брал меня силой, как жрицу… ты не мог вынести, что моё сердце принадлежало другому. Его лицо исказилось, как будто я ударила его. Он сделал шаг ко мне, и мрамор под его ногами треснул от силы. — Они не должны были родиться, — прошипел он, и его голос был полон боли, которая не имела права на существование. — Ты была моей. Только моей. Я брал твоё тело, но хотел твою душу. А ты отдала её ему. Я поднялась на ноги, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то древнее — не страх, не гнев, а сила, о которой я не подозревала. — Я никогда не была твоей, — мой голос звучал спокойно, хотя внутри бушевал ураган. — Я служила храму. Богине. Я могла принадлежать тебе телом, но не душой. Ты никогда не пытался по-настоящему завоевать меня — только подчинить. Только сломать. Асхем зарычал, и звук этот был подобен грому, раскалывающему небо: — Ложь! Всё это ложь! Я любил тебя! А ты была одурманена зельем Рахотепа и Эхнатона! Ты не помнишь, как приходила ко мне тайком? Как мы клялись друг другу в вечной любви? Как зачали наших детей не в насилии, а в страсти? Я замерла, потрясённая его словами. В них было столько боли, столько искренности… могло ли это быть правдой? Могли ли мои воспоминания быть ложными? — Если ты так любил меня, — сказала я тихо, — то почему сейчас ты обращаешься со мной как с рабыней? Почему берёшь силой, а не пытаешься напомнить мне о нашей любви? Он замер, словно мои слова физически остановили его. Я видела, как в его глазах сменяются эмоции — гнев, боль, отчаяние, и снова гнев. — Ты можешь владеть моим телом, — сказала я тихо. — Можешь пометить мою кожу. Можешь отравить мою кровь своим ядом. Но мое сердце… мою душу… ты никогда не получишь. Потому что я помню. Я все помню. Он замер, словно мои слова физически остановили его. Я видела, как в его глазах сменяются эмоции — гнев, боль, отчаяние, и снова гнев. — Ты думаешь, что знаешь правду? — прошипел он. — Ты думаешь, что Эхнатон рассказал тебе все? Он лжет! Он всегда лгал! Он и Рахотеп… они вместе обманули тебя. — Тогда расскажи мне сам, — я сделала шаг к нему, чувствуя, как яд в моей крови начинает бурлить от близости своего создателя. — Расскажи, почему ты убил моих детей. Почему ты проклял нас всех на вечные перерождения. Почему ты не можешь просто отпустить меня. — Я НЕ УБИВАЛ ИХ! — его рык сотряс стены, а глаза вспыхнули яростным огнем. — Они МОИ ДЕТИ! МОЯ КРОВЬ! МОЯ ПЛОТЬ! Я ЧУВСТВОВАЛ ИХ ЕЩЁ ДО РОЖДЕНИЯ! Его слова ударили меня, как физический удар, заставив отшатнуться. В его голосе была не просто злость — в нём звучала боль отца, потерявшего детей. Чистая, неподдельная, раздирающая. — Ты можешь ненавидеть меня за то, что я делаю с тобой сейчас, — голос сорвался до хриплого шёпота. — За яд, клеймо и попытку отнять выбор. Этому нет оправдания. Но в той жизни ты сама выбрала меня, а дети были нашими. Эту правду узнаёт моя кровь, даже когда память лжёт. Эти слова ударили меня сильнее, чем любой физический удар. Слишком много противоречий, слишком много лжи с обеих сторон. Кому верить? Собственным искаженным воспоминаниям? Эхнатону, чьи глаза горели жаждой власти? Или Асхему, чудовищу, которое утверждало, что любило меня? — Я не знаю, что правда, а что ложь, — прошептала я, чувствуя, как внутри разрастается пустота. — Я не знаю, кому верить. Рахотеп в моих воспоминаниях… он был добрым, нежным. А ты — жестоким, властным. — Проклятие показывает мне несовместимые картины: в одной я похищаю тебя, в другой освобождаю из рабства Рахотепа; в одной ты ненавидишь меня, в другой становишься моей женой. Я не знаю, каким воспоминаниям верить. Но, когда думаю о детях, связь отвечает: они мои. Наши. Асхем смотрел на меня, и в его взгляде была такая боль, что на мгновение я почти пожалела его. — Потому что без тебя… я не существую, — прошептал он, и эти слова были подобны признанию, вырванному из самых глубин его души. Я покачала головой, отступая от него: — Мне нужно время. Мне нужно… подумать. Слишком много лжи, слишком много недосказанного. И я должна найти истину сама, а не принимать чужие слова на веру. Я видела, как его лицо исказилось от ярости и отчаяния одновременно: — У нас нет времени! Эхнатон уже начал ритуал! Если ты не сделаешь правильный выбор… — Какой выбор? — мой голос сорвался. — Между тобой и Рахотепом? Между любовью и долгом? Между правдой и ложью, когда я не знаю, где что? — Между памятью и сердцем, — ответил он тихо, и в этих словах было больше истины, чем во всем, что я слышала до сих пор. Я отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза. Слишком много сомнений, слишком много противоречий. Я стояла на перепутье, где каждая дорога могла привести либо к спасению, либо к гибели. И в этот момент я поняла, что правда была гораздо страшнее, чем я могла представить. И что выбор, который мне предстоит сделать, будет стоить не только моей жизни, но и жизни всех, кого я когда-либо любила. Даже если я не помню их имен. Глава 14. Ритуал подчинения Наталья Ночь плыла над Т'Сар-Ассет как чёрная вдова, оставляя за собой шлейф тревоги и безмолвного страха. После встречи с Асхемом я не нашла покоя — в голове скрежетали обрывки чужих воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, каждый из которых отражал другую правду. В каких-то я видела себя в объятиях Рахотепа, в других — стоящей на коленях перед Асхемом. Ложь и правда перемешались, как песок и кровь, образуя густую, вязкую массу, в которой тонул разум. Я вернулась в свои покои, чувствуя, как клеймо на шее пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Яд Асхема в моей крови словно сошёл с ума — то затихал до шёпота, то вскипал раскалённой лавой, заставляя тело выгибаться в беззвучном крике. Моя кожа стала сверхчувствительной, каждое прикосновение простыни ощущалось как удар плети. Кому верить? Асхему, который признавал жестокость в этой жизни, но утверждал, что когда-то освободил и любил меня? Или призрачным воспоминаниям о Рахотепе, которые таяли, стоило попытаться рассмотреть его лицо? Погрузившись в беспокойный сон, я проснулась от ощущения чужого присутствия. Комната была залита лунным светом, превращавшим мрамор пола в замёрзшее озеро. В углу, как тень, неподвижно стояла фигура. — Кто здесь? — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо для той, чьё сердце колотилось как испуганная птица. — Та, кто знает истину, — голос был женским, глубоким, словно идущим из колодца веков. — Та, кто видела твоё падение тысячи лет назад. Она вышла из тени, и лунный свет обрисовал её силуэт — высокая, сухая, как высушенный временем стебель лотоса. Её лицо было резким, с заострёнными чертами, похожими на иероглифы, высеченные на камне. Глаза — два омута, наполненных ядом и безразличием. — Неферах, — имя всплыло в памяти само, как труп, поднимающийся со дна реки. — Ты помнишь, — она не спрашивала, а констатировала, и в её тоне было что-то, от чего холодела кровь. — Что ещё ты помнишь, предательница? Я поднялась с ложа, ощущая, как все мышцы напрягаются в ожидании опасности. — Ты служила храму, — сказала я, пытаясь собрать осколки воспоминаний в единую картину. — Ты была… жрицей. Как и я. — Я была Верховной Жрицей до тебя, — её голос затвердел, как смола на солнце. — Я служила храму Исиды полвека, пока не появилась ты — юная, с кожей как молоко и глазами, полными невинности. Ты, которая так быстро забыла свои клятвы богине. Она сделала шаг ко мне, и я почувствовала запах — старый, пыльный, с нотами бальзамических масел и чего-то ещё… яда. — Я пришла завершить то, что должно было свершиться тысячи лет назад, — в её руке появился маленький нож из чёрного обсидиана. — Я пришла освободить тебя от власти двух змей, которые разрывают твою душу. — Асхема и Рахотепа? — прошептала я, отступая к стене. Неферах рассмеялась, и её смех был похож на треск сухих веток под ногами. — Ты до сих пор не понимаешь. Это не они владеют тобой. Это ты владеешь ими. Твоя кровь, твоя сущность — вот что делает тебя такой ценной. Вот что заставляет их желать тебя до безумия. Она вытянула руку, и в воздухе возникли символы — древние, светящиеся тусклым синим светом. Я узнала их, хотя никогда не видела раньше. Иероглифы силы. Руны подчинения. — Что ты делаешь? — мой голос дрогнул. — То, что следовало сделать давно, — она начала читать заклинание, и каждое слово ложилось в воздух тяжёлым камнем. — Я сломаю твою связь с Асхемом и Рахотепом. Сделаю тебя тем, чем ты должна была быть — марионеткой в руках истинной власти. Я попыталась отступить, но обнаружила, что не могу пошевелиться. Моё тело застыло, словно превратилось в камень. Только глаза всё ещё могли двигаться, в ужасе наблюдая, как Неферах подходит ближе, поднимая обсидиановый нож. — Ты думаешь, Асхем твой господин? Ты думаешь, что его яд, его клеймо — это власть? — она провела пальцем по моей шее, где пульсировала метка. — Он лишь играет в могущество. Настоящая власть — у тех, кто контролирует его. У тех, кто может обратить его ярость в оружие. Она поднесла нож к моей груди, прямо над сердцем, и я почувствовала холод металла сквозь тонкую ткань одежды. — После ритуала ты станешь пустой оболочкой, — прошептала она. — Прекрасной, послушной куклой. Ты будешь смотреть на Асхема глазами, полными обожания. Будешь выполнять каждую его прихоть. Будешь принадлежать ему телом и душой. Её глаза блеснули в лунном свете: — А через тебя я буду контролировать его. Каждое его решение, каждую мысль, каждый вздох. Он будет думать, что наконец завоевал тебя, но на самом деле — это я завоюю его. Она начала петь — низко, гортанно, на языке, который был древним ещё до рождения первых пирамид. И с каждым словом я чувствовала, как что-то внутри меня начинает меняться. Словно невидимые руки проникали под кожу, перебирая воспоминания, эмоции, саму сущность, как струны арфы. Клеймо на шее запульсировало с новой силой, превращая боль в нечто живое, дышащее. Яд в крови закипел, разрывая вены изнутри. Я хотела закричать, но не могла издать ни звука. Мир перед глазами поплыл, теряя очертания, растворяясь в тумане агонии. И вдруг — вспышка. Не света, но памяти. Настолько яркая, что на секунду я ослепла от её силы. Я увидела храм — не руины, а живой, дышащий, полный благовоний и шёпота молитв. Я стояла перед алтарём в одеждах рабыни, с ошейником, украшенным символами дома Рахотепа. В углу я видела своего господина — брата фараона, с лицом, искажённым гневом. Он кричал на кого-то, кого я не могла видеть. И вдруг двери храма распахнулись. Вошёл Асхем — величественный, яростный, его глаза горели нечеловеческим огнём. Стражники склонились перед ним, но он не обратил на них внимания. Его взгляд был прикован ко мне. — Она моя по праву крови, — произнёс он, и его голос заставил колонны дрожать. — Я забираю её. Рахотеп встал между нами: — Она моя рабыня, брат. Ты не можешь нарушать законы, даже будучи фараоном. Асхем рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья: — Я — закон. И она будет моей. И в этот момент воспоминание раскололось, как разбитое зеркало, а меня вернуло в реальность мощным ударом боли. Неферах продолжала ритуал, не замечая моего внутреннего смятения. Но что-то изменилось. Яд в моей крови, клеймо на шее — они реагировали не так, как она ожидала. Вместо того чтобы подчинить меня её воле, они словно создавали щит, барьер между мной и её магией. — Что происходит? — прошипела она, замечая, что её заклинания не дают нужного эффекта. — Почему ты сопротивляешься? Я не сопротивлялась — по крайней мере, не сознательно. Но внутри меня что-то древнее, глубже моей человеческой сущности, отвечало на зов. Кровь нага, о которой говорил Эхнатон. Сила, которая делала меня ценной для обоих братьев. Неферах усилила ритуал, её голос поднялся до крика, слова заклинания стали острыми, как кинжалы, впиваясь в моё сознание. Но чем сильнее она давила, тем мощнее становилась ответная реакция внутри меня. Я почувствовала, как связь с Асхемом — тот самый яд, то самое клеймо, которые я так ненавидела — парадоксальным образом становятся моей защитой. Они трансформировались, меняли свою природу прямо внутри меня. Не цепи, сковывающие волю, а нити, связывающие нас на каком-то ином, более глубоком уровне. И вдруг — освобождение. Я могла двигаться. Мои руки, ноги, голос — всё снова подчинялось мне. Я сделала шаг назад, прочь от Неферах, которая смотрела на меня с неприкрытым ужасом. — Что ты сделала? — прошептала она. — Какую магию ты использовала? — Никакую, — мой голос звучал странно, с новыми, не принадлежащими мне нотами. — Это не я. Это связь. Она отступила, её лицо исказилось от ярости и страха: — Это невозможно. Ритуал должен был работать! Он должен был подчинить тебя мне! — Но ты не учла одного, — я сделала шаг к ней, ощущая, как внутри разгорается что-то новое, тёмное и одновременно яркое. — Нельзя контролировать то, что уже связано другой силой. Неферах поднялась на цыпочки, словно готовясь к прыжку: — Тогда я уничтожу тебя. Если нельзя контролировать — значит, нужно убрать. Она бросилась на меня с обсидиановым ножом, целясь в горло. Но моё тело отреагировало само, с быстротой, которой я не ожидала от себя. Я уклонилась, схватила её за запястье и с силой вывернула руку. Нож упал на мраморный пол с мелодичным звоном. Неферах закричала — не от боли, а от гнева. Её глаза засветились нечеловеческим светом, а кожа начала меняться, покрываясь чешуёй. — Ты думаешь, что только у тебя есть кровь древних? — прошипела она. — Я служила нагам задолго до твоего рождения! Она вырвалась из моей хватки с нечеловеческой силой и отпрыгнула к стене. Её тело начало трансформироваться — руки удлинились, пальцы превратились в когти, изо рта показались два изогнутых клыка, с которых капал яд. Я замерла, чувствуя, как мой собственный страх смешивается с чем-то ещё — возбуждением, инстинктом, похожим на жажду битвы. Клеймо на шее горело огнём, яд в крови превратился в жидкое пламя, циркулирующее по венам. И я поняла, что тоже меняюсь. Моя кожа стала тоньше, почти прозрачной, с проступающим узором вен. Зрение обострилось — я видела каждую трещину в мраморе, каждую пылинку в воздухе. Запахи стали резче, насыщеннее. И внутри — глубже, чем мог проникнуть любой нож, — я чувствовала связь. С Асхемом. С его яростью, его силой, его сущностью. Неферах бросилась на меня снова, теперь уже полностью преобразившись в нечто среднее между человеком и змеёй. Её когти оставили глубокие борозды на моей коже, но боли я не почувствовала — только жар, словно моя кровь заменилась расплавленным металлом. Мы сцепились в смертельном танце — она с яростью тысячелетней ненависти, я с силой, которую не понимала, но инстинктивно использовала. Мрамор под нашими ногами трескался, колонны дрожали от мощи столкновения. И внезапно — новая вспышка памяти. Ещё более яркая, ещё более болезненная. Я на алтаре, обнажённая, покрытая маслами и специями. Уже не в покоях Рахотепа, а во дворце Асхема. Моё тело покрыто синяками и следами плети — наказание за сопротивление. Напротив — Асхем, его глаза смотрят на меня с жестокостью и одновременно — с какой-то болезненной одержимостью. Я вижу, как Асхем наклоняется ко мне, его пальцы сжимаются на моём горле, почти перекрывая дыхание: — Ты забудешь его, — шепчет он. — Забудешь всё, кроме меня. И я слышу свой голос, полный ненависти и страха: — Никогда. Я никогда не буду твоей по-настоящему. Асхем вонзает клыки в мою шею, и я кричу от боли. Его яд растекается по моим венам, делая тело безвольным, но разум остаётся моим. — Ты уже моя, — шепчет он, его губы в моей крови. — Только моя. И дети, которых ты носишь — тоже мои. А за дверью, я знаю, стоит Рахотеп, бессильный вернуть меня, его глаза полны слёз. Я слышу его шёпот сквозь дерево: "Я верну тебя. Клянусь, я верну тебя." Воспоминание оборвалось так же внезапно, как и началось. Я снова была в своих покоях, сражаясь с Неферах. Но теперь я понимала больше — не всё, но достаточно, чтобы знать: Асхем не лгал мне. По крайней мере, не во всём. Неферах почувствовала моё замешательство и воспользовалась им, вонзив когти мне в плечо. Боль пронзила тело, но вместе с ней пришла и ярость — не моя, его. Асхема. Я чувствовала его гнев, текущий по нашей связи, как электрический ток. — Он почувствовал, — прошипела Неферах, отпрыгивая назад. — Он идёт сюда. Но будет слишком поздно. Она вытянула руки, и из её пальцев вырвались потоки тёмной энергии. Они окружили меня, сжимаясь, как кольца гигантского змея. Я почувствовала, как воздух выходит из лёгких, как рёбра начинают трещать под давлением. — Я не могу контролировать тебя, — шипела она, — но я могу уничтожить. И когда он придёт, он найдёт лишь твой труп. Это сведёт его с ума. Сделает уязвимым. Готовым к тому, чтобы наконец подчиниться истинным хозяевам. Кольца сжимались, и я понимала, что умираю. Перед глазами поплыли чёрные пятна, сознание начало угасать. Но в этот момент что-то произошло — клеймо на шее вспыхнуло с такой силой, что свет пробился сквозь кожу. Яд в крови превратился в пламя, сжигающее тёмную магию Неферах. Её заклинание дрогнуло, кольца начали распадаться. Я упала на колени, хватая ртом воздух, а она отшатнулась, глядя на меня с неприкрытым ужасом. — Невозможно, — прошептала она. — Ты не можешь быть настолько связана с ним. Это противоречит всем законам магии! Но это было возможно. Я чувствовала его — не просто как присутствие, а как часть себя. Его ярость, его силу, его волю. Они текли внутри меня, смешиваясь с моей собственной сущностью, создавая нечто новое, более мощное, чем мы оба по отдельности. И в этот момент стена покоев взорвалась. В облаке пыли и осколков мрамора стоял он — Асхем. Не человек, не змей, а нечто среднее — покрытый чешуёй, с горящими глазами, с хвостом, который с силой ударял по полу, разбивая плиты в пыль. Его взгляд упал на Неферах, и в нём было столько ярости, что воздух, казалось, загустел от неё. — Ты посмела, — даже не голос — рычание, от которого вибрировали стены. — Ты посмела коснуться того, что моё. Неферах не отступила. Наоборот, она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза: — Она не твоя, мой фараон. Она никогда не была твоей. Она — инструмент, ключ к власти, которую ты не достоин держать. — Лгунья, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Предательница. Ты забыла свои клятвы. Забыла, кому служишь. — Я служу истинным повелителям, — ответила она, и в её голосе зазвучала нота безумия. — Тем, кто был до тебя. Тем, кто будет после. Тем, кто дал нам силу и кровь. И они не позволят такой, как она, — Неферах указала на меня, — осквернять наш род. Асхем рассмеялся, и его смех был подобен раскату грома: — Ты ничего не понимаешь, старая змея. Она не оскверняет. Она очищает. Она — то, что должно было произойти тысячи лет назад, если бы не ты и тебе подобные. Он сделал ещё один шаг, и мрамор под его ногами треснул: — И за это ты заплатишь. Как и все, кто встанет между нами. Неферах атаковала — не его, меня. В последнем отчаянном броске она метнула нож, целясь мне в сердце. Я не успевала увернуться, не могла защититься. Видела лишь блеск металла, летящего прямо в грудь. Но он был быстрее. Асхем оказался между нами, принимая удар на себя. Нож вошёл в его плечо, и чёрная кровь хлынула на мрамор. Неферах воспользовалась моментом, чтобы броситься к окну. Уже на подоконнике она обернулась, её лицо искажено ненавистью: — Это не конец, жрица. Ты думаешь, он защитит тебя? Он не смог тогда, не сможет и сейчас. Когда придёт время, ты узнаешь, что настоящее проклятие — не его любовь, а твоя собственная кровь. И она исчезла в ночи, оставив нас одних в разрушенных покоях. Асхем Я чувствовал её боль как свою — каждый удар, каждый порез, каждый вздох агонии. Она была частью меня, связанная не просто ядом и клеймом, а чем-то более глубоким, древним, тем, что существовало до нас и будет существовать после. Когда я ворвался в её покои и увидел Неферах, трансформировавшуюся в свою истинную форму, ярость затопила меня с такой силой, что я потерял человеческий облик. Моя кожа покрылась чешуёй, когти удлинились, хвост, обычно скрытый, развернулся во всей своей мощи. Я хотел разорвать предательницу на части, но она была быстра. И коварна. Её последняя атака была направлена не на меня — на Наталью. И я не раздумывал ни секунды, закрывая её своим телом. Боль от ножа была ничтожной по сравнению с болью от мысли, что я мог потерять её. Снова. Как тысячи лет назад, когда я не успел защитить её от Рахотепа и Эхнатона. Когда я не смог спасти наших детей. Неферах сбежала, и мы остались одни. Я повернулся к Наталье, ожидая увидеть в её глазах привычный страх, отвращение, ненависть. Но вместо этого я увидел… замешательство. И что-то ещё, чего не видел с тех пор, как она очнулась в этом мире, не помня прошлого. Любопытство. Сомнение. Может быть, даже проблеск… нет, не может быть. Я не смел надеяться. — Ты ранен, — сказала она тихо, глядя на нож, всё ещё торчащий из моего плеча. Я выдернул его одним движением, не обращая внимания на боль: — Это ничто. Я исцелюсь. Она сделала шаг ко мне, и я замер, боясь спугнуть её, как дикого зверя. — Я видела… воспоминания, — её голос был неуверенным, словно она сама не до конца понимала, что хочет сказать. — Не всё. Фрагменты. О тебе. О Рахотепе. Моё сердце пропустило удар: — Что ты видела? — Храм, — она смотрела куда-то сквозь меня, словно снова переживая видение. — Я была жрицей. Ты пришёл ко мне не как фараон, а как… мужчина. Я помнил тот день так ясно, словно это было вчера. Тот день, когда я впервые признался ей в своих чувствах. Не как правитель, требующий подчинения, а как мужчина, просящий любви. — Это было до проклятия, — сказал я тихо. — До того, как Эхнатон раздробил прошлое и смешал правду с ложью. Она посмотрела на меня, и в её глазах была растерянность: — Но я вижу себя рабыней Рахотепа, — её голос дрогнул. — Вижу, как ты уводишь меня. Это было спасение или новое пленение? Я отвернулся, не в силах выдержать её взгляд: — Ты действительно была пленницей Рахотепа, — ответил я после долгой паузы. — Защита Исиды не позволяла ему прикоснуться к тебе. Я разорвал его право на тебя и отвёл в храм. А дальше память двоится: проклятие убеждает меня, что я присвоил тебя, но другие обрывки показывают месяцы ожидания и твою руку, добровольно протянутую мне у алтаря. Я сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести самую горькую правду: — В этой жизни я поверил самой страшной версии прошлого и сделал её реальностью, — признался я. — Держал тебя силой, отравил, пытался подчинить. Я повторил преступление Рахотепа, хотя когда-то спас тебя от него. Я снова посмотрел на неё, не скрывая боли: — Я был жесток с тобой сейчас. Ни проклятие, ни потерянная память этого не оправдывают. Если правда вернётся, она не обяжет тебя простить меня. Она молчала, поглощённая осознанием моих слов. Я видел, как в её глазах мелькали тени сомнений, обрывки воспоминаний, борьба между тем, что она помнила, и тем, что я говорил. — Кто она? — я указала в сторону окна, через которое сбежала Неферах. — Кем она была для тебя? — Жрица, — ответил он коротко. — Неферах служила старому культу и ненавидела тебя за силу Исиды. Она знала, что ты была пленницей Рахотепа, а затем стала свободной жрицей и моей женой. Поэтому ей было выгодно поддерживать ложь о том, что освобождения никогда не было. Он сделал шаг к ней, борясь с желанием коснуться её лица: — Они были частью меня. Я чувствовал их даже до рождения. И я бы никогда, никогда не причинил им вреда, что бы тебе ни говорили. Они были моими. Рахотеп не имел на них никаких прав, как не имел прав на тебя. — Тогда кто? — её голос задрожал. — Кто убил их? Кто создал проклятие? Я смотрел на неё, зная, что правда может оказаться слишком тяжёлой: — Эхнатон создал проклятие, а Рахотеп помог ему, — сказал я. — Брат не смирился, что ты освободилась, выбрала меня и носишь наших детей. Он открыл Эхнатону путь к храму и помог подменить наши воспоминания. Я не смог закончить. Воспоминание было слишком болезненным даже спустя тысячелетия. — Рахотеп хотел вернуть над тобой власть, — продолжил я, сжимая кулаки. — Эхнатон хотел тебя и мой трон. Вместе они превратили нашу любовь в обвинение, а детей — в орудие мести. — Что он сделал? — прошептала она, словно боясь услышать ответ. — Он приказал уничтожить всё наше племя, — мой голос опустился до шёпота. — Не просто убить детей. Уничтожить всех. Включая тебя. Тебя… и меня. Её глаза расширились от ужаса: — Нет… это не может быть правдой! — Эхнатон убил детей и начал ритуал, а Рахотеп дал ему доступ к храму и стражникам. Потом они схватили тебя, а меня похоронили заживо. Уже в саркофаге проклятие заставило меня поверить, будто всё случилось из-за моей жестокости и будто я сам привязал твою душу. — И что случилось с детьми? — её голос дрожал. — Души детей стали частью ритуала Эхнатона — ни живыми, ни мёртвыми. Перед заточением я успел приказать Сетнахту и верным жрецам спрятать их тела. Из саркофага я мог лишь поддерживать защитную печать, надеясь однажды вернуть их. Она опустилась на колени, её плечи задрожали от беззвучных рыданий. Я хотел подойти, обнять её, утешить. Но боялся, что моё прикосновение только усилит её боль. Она подняла лицо, мокрое от слёз: — Каким должен быть мой выбор? Что я должна сделать, чтобы всё исправить? Я покачал головой: — Если бы я знал, Наталья. Если бы я знал. И в этот момент что-то изменилось. Воздух между нами словно наэлектризовался. Её клеймо — моё клеймо на её коже — начало светиться тусклым красным светом. Яд в её крови — мой яд — отозвался, я чувствовал его движение через нашу связь. Но это была не боль, не подчинение. Это было… соединение. На уровне глубже физического, глубже даже магического. Словно наши души, разделённые тысячелетиями боли и страдания, на мгновение соприкоснулись. И в этот краткий миг я увидел проблеск того, что когда-то было между нами. Любви, сложной и противоречивой, но настоящей, как подземные реки Т'Сар-Ассет. Связи, которую не могли разорвать ни жестокость, ни ненависть, ни сама смерть. А затем — видение. Такое яркое, что на мгновение реальность исчезла. Она стояла передо мной в одеждах рабыни, но не во дворце, а на пустынном берегу чёрного озера. В её руках — две фигурки: мальчик и девочка, наши дети, но не из плоти и крови, а из света и тени. "Я вернусь за ними," — её голос, но не из настоящего, а из какого-то другого времени. — "Я найду их. Я освобожу их. И тебя… тебя тоже." А затем видение исчезло, оставив нас в разрушенных покоях, среди обломков и пыли. — Что это было? — прошептала она, и я понял, что она видела то же, что и я. — Обещание, — ответил я. — Или пророчество. Я не знаю. Она поднялась на ноги, её лицо приобрело новое выражение — не страха или ненависти, а решимости: — Я должна узнать больше. Я должна вспомнить всё. Не только то, что ты говоришь, и не только то, что показывают мои искажённые воспоминания. Я должна найти правду. Я кивнул, зная, что не могу возразить: — Ты права. Но будь осторожна. Эхнатон и Неферах не остановятся. Они попытаются использовать твоё замешательство против тебя. Против нас. — Почему? — спросила она. — Чего они хотят на самом деле? Я посмотрел на неё долгим взглядом: — Власти. Бессмертия. Того же, чего хотят все. Но для этого им нужны мы. Ты и я. И наши дети. Кровь и плоть нага, связанные любовью и проклятием. Я сделал шаг к двери, понимая, что должен уйти, пока ещё в силах сдерживать себя: — Отдыхай. Восстанавливайся. После ритуала Неферах твоё тело и разум нуждаются в покое. Она кивнула, но когда я уже был у порога, окликнула меня: — Асхем! Я обернулся, и моё сердце сжалось от звука моего имени на её губах. — Я не знаю, могу ли верить тебе, — сказала она тихо. — Не знаю, что правда, а что ложь. Но… спасибо. За то, что спас меня сегодня. Я склонил голову, не доверяя своему голосу для ответа. А затем вышел, оставив её одну с новыми вопросами и первыми проблесками истины. Когда я шёл по коридору, проклиная себя за слабость, за то, что не мог просто взять то, что считал своим, я заметил странное ощущение. Яд, который я вложил в неё, менялся. Трансформировался. Из оружия контроля превращался во что-то иное — канал связи, живую нить между нами. И я не знал, радоваться этому или бояться. Потому что если наша связь становится сильнее, если она начинает чувствовать меня так же, как я чувствую её… что случится, когда она узнает всю правду? Правду о том, что я тогда считал проклятие своим выбором, своей местью и своим грехом. Теперь я начинал понимать: даже чувство вины могло быть вложено в меня Эхнатоном.