Глава 15

Три дня я провела, скрываясь в библиотеке храма — пыльном помещении, забытом слугами и игнорируемом стражей. Жрецы редко заходили сюда, предпочитая заучивать свои знания, а не записывать их. Свитки черными змеями свисали с полок, покрытые пылью и паутиной. Я сбивала пальцы, разворачивая хрупкие пергаменты, пытаясь найти хоть что-то — оружие, яд, заклинание, способное убить нага. После откровений Асхема меня преследовали кошмары. Я видела разрушенный город, раскопанные могилы, наших детей с перерезанными глотками. Я слышала крики и плач, ощущала запах горящей плоти и тот особый металлический привкус, который бывает, когда кровь стоит в воздухе туманом. И в каждом сне Рахотеп убивал меня, а потом Асхема — заживо закапывал в пустыне, смеясь. Но хуже всего было ощущение, что эти сны — не просто кошмары. Воспоминания. Моя прошлая смерть. Смерть моих детей. — Ты не выглядишь здоровой, госпожа, — Меритатен принесла мне воду, когда я почти потеряла сознание от духоты. — Может, стоит отдохнуть? — Нет времени, — я сглотнула горькую слюну, открывая очередной свиток. — Я должна найти способ. — Способ убить господина? — её шёпот был тише шелеста пергамента, но я вздрогнула. — Не говори так, — я оглянулась, словно стены имели уши. — Он всё чувствует. Он знает… всё. Меритатен нервно сжала и разжала пальцы: — Это правда, — признала она. — Но в последние дни он… странный. После того ритуала с Неферах. Я слышала, как слуги шепчутся. Говорят, он часами сидит в своих покоях, просто смотрит в стену. Жрецы боятся подходить к нему. Даже стража ходит тихо, как мыши. Я прислушалась к своим ощущениям. Клеймо на шее пульсировало, но не так болезненно, как раньше. Яд в крови не жёг вены, а словно… тлел тихим пламенем, подобно углям забытого костра. — Знаешь, почему я хочу его смерти? — спросила я тихо, не глядя на служанку. — Потому что он взял тебя силой? Держит как рабыню? — предположила она. — Нет, — я покачала головой. — Потому что только его смерть освободит наших детей. Только она разорвёт проклятие, которое держит нас всех. Меритатен посмотрела на меня с тревогой: — Каких детей, госпожа? У тебя нет детей. Я не ответила. Она не поняла бы. Никто не понял бы, кроме Асхема. И это была самая жестокая ирония — единственный, кто мог разделить мою боль, был тем, кто причинил её. В третий день я нашла то, что искала. Маленькая запись на полях древнего текста о богах нагов: "Клинок из небесного металла, что падает со звёзд. Единственное, что может пронзить сердце нага, разделить его душу и плоть." Рядом был схематичный рисунок — кинжал с изогнутым лезвием и рукоятью в виде змеи, пожирающей свой хвост. — Этот кинжал, — я показала рисунок Меритатен. — Где его можно найти? Она побледнела: — Храм Неферах, — прошептала она. — Хранилище священных артефактов. Никто не может войти туда, кроме верховной жрицы. Говорят, что те, кто пытается, сгорают заживо. Я улыбнулась, впервые за много дней: — Неферах больше нет. Она сбежала. А я… я рабыня фараона. Меня защищает его магия. — Это самоубийство, госпожа, — Меритатен взяла меня за руку. — Даже если ты найдёшь кинжал, как ты подойдёшь к нему? Он чувствует каждый твой шаг. Он знает каждую твою мысль. — Не все, — я покачала головой. — Яд в моей крови… после ритуала Неферах он изменился. Связь стала другой. Я чувствую это. И могу использовать. Мне нужны травы, Меритатен. Особые травы из сада Исиды. Ты можешь достать их? Она смотрела на меня с ужасом и восхищением: — Могу, госпожа. Но если он узнает… — Он не узнает, — я сжала её руку. — А если узнает, я скажу, что приказала тебе. Ты просто выполняла волю госпожи. Меритатен ушла, а я продолжила читать, изучая каждую строчку о кинжале, о нагах, об их слабостях. Знания — моё единственное оружие против существа, живущего тысячи лет. Травы пришли с наступлением сумерек — горсть сухих листьев, пахнущих горечью и пылью. Меритатен принесла их, завёрнутыми в льняную ткань. — Из них нужно сделать настой, — прошептала она. — Выпить его на закате, когда сила фараона ослабевает. Это даст тебе несколько часов… свободы от его яда. Но госпожа, это опасно. Эти травы могут убить тебя. — Я готова рискнуть, — сказала я, забирая свёрток. В моих покоях я заварила травы, как учила Меритатен. Запах был отвратительным — гниющая плоть и тухлые яйца. Я выпила всё одним глотком, давясь и сдерживая рвоту. Эффект наступил почти мгновенно. Меня скрутило судорогой, я упала на колени, прижимая руки к животу. Казалось, внутри всё горит, словно я проглотила раскалённые угли. Я открыла рот в беззвучном крике, не в силах издать ни звука. А потом… тишина. Пустота. Впервые с момента пробуждения в этом мире я не чувствовала яда Асхема в своей крови. Не чувствовала его присутствия, его мыслей, его эмоций. Клеймо на шее стало просто рисунком, лишённым магии. Я была свободна. Хотя бы на время. Храм Неферах находился в восточном крыле дворца — тёмном, редко посещаемом месте, где даже слуги предпочитали не задерживаться. Коридоры здесь были уже, потолки — ниже, а воздух пропитан запахом благовоний и чего-то ещё… металлического, похожего на кровь. Стражи не остановили меня — они поклонились, пропуская внутрь. Я была собственностью фараона, его рабыней, помеченной его клеймом. Кто осмелился бы преградить мне путь? Хранилище священных артефактов находилось в самом сердце храма — за тяжёлой дверью из чёрного дерева, покрытой символами, которые, казалось, двигались, когда на них не смотришь. Я толкнула дверь, ожидая, что она будет заперта, но она легко поддалась, словно ждала меня. Внутри было темно и холодно. Единственным источником света был странный голубоватый шар, парящий в центре комнаты. В его свечении я могла разглядеть стены, уставленные полками с артефактами — сосуды, статуэтки, оружие, свитки. Все источали ауру силы, древней и опасной. Я шла между полками, касаясь предметов кончиками пальцев, чувствуя покалывание магии. Где-то здесь был кинжал. Я знала это. Чувствовала. И нашла его — в самом дальнем углу, на постаменте из чёрного камня. Кинжал с изогнутым лезвием, сияющим голубоватым светом, и рукоятью в виде змеи, пожирающей свой хвост. Металл был странным — не золото, не серебро, не бронза. Что-то иное, неземное. Я протянула руку, ожидая сопротивления, защитного заклинания, чего угодно. Но кинжал лёг в мою ладонь, как будто всегда принадлежал мне. Он был холодным и невероятно лёгким, словно сделан из замёрзшего воздуха. И в этот момент я услышала голос — не Асхема, не Неферах, не жрецов. Голос кинжала, звучащий прямо в моей голове: "Ты готова заплатить цену, дочь рассвета?" — Какую цену? — прошептала я, сжимая рукоять. "Его смерть — твоя смерть. Связь слишком сильна. Разрывая её, ты разорвёшь и себя." Я сглотнула. Жизнь за жизнь. Моя смерть за его смерть. За освобождение детей. За конец проклятия. — Я готова, — сказала я твёрдо. Кинжал словно потяжелел в моей руке, принимая ответ. Я спрятала его в складках одежды и вышла из хранилища, чувствуя, как время поджимает. Травы не будут действовать вечно. Скоро яд Асхема снова начнёт течь по моим венам, и он почувствует мои намерения. Я должна была действовать быстро. Покои Асхема находились в западном крыле дворца — там, где закатное солнце окрашивало стены в цвет крови. Стражи у входа расступились, пропуская меня. Никто не осмеливался остановить женщину с клеймом фараона. Внутри было тихо и темно. Только несколько светильников горели тусклым пламенем, отбрасывая причудливые тени на стены. Воздух был пропитан запахом сандала и чего-то ещё… не человеческого. Запахом нага. Я шла через анфиладу комнат, каждая роскошнее предыдущей, пока не достигла спальни. Огромное ложе из чёрного дерева, покрытое шёлковыми простынями. Балдахин из тонкой ткани, колышущийся от невидимого ветра. И на ложе — он. Асхем спал. Впервые с момента моего пробуждения в этом мире я видела его спящим. Его лицо в полумраке казалось почти человеческим — без жестокости, без холода, без маски властелина. Просто мужчина, утомлённый вечностью. Я подошла ближе, доставая кинжал. Лезвие сияло в темноте, как осколок звезды. Один удар — и всё закончится. Проклятие разрушится. Души будут свободны. Я подняла кинжал, целясь в его сердце. Рука не дрожала. Я была готова умереть, готова заплатить цену за освобождение. И в этот момент боль пронзила моё собственное сердце — такая острая, такая невыносимая, что кинжал выпал из ослабевших пальцев. Я согнулась пополам, не в силах вдохнуть, не в силах закричать. Глаза Асхема открылись. Он смотрел на меня — не с яростью, не с гневом. С пониманием. — Ты всё-таки пришла, — сказал он тихо. Я пыталась говорить, но боль скрутила внутренности узлом. Я падала, разрываемая изнутри невидимой силой. Асхем поднялся одним плавным движением, подхватив меня до того, как я коснулась пола. Его руки были неожиданно нежными. — Глупая, — прошептал он, и в его голосе было больше печали, чем гнева. — Ты действительно думала, что можешь убить меня? Что этот нож может разорвать связь между нами? Он поднял кинжал, рассматривая его в тусклом свете: — Небесный металл. Редкость. Да, он мог бы убить нага… если бы нага хотел умереть. Боль отступала, сменяясь тупым онемением. Я чувствовала, как травы теряют силу, как яд Асхема снова начинает течь по моим венам, восстанавливая связь между нами. — Почему? — хрипло спросила я. — Почему я не могу убить тебя? Асхем опустил меня на ложе, всё ещё держа кинжал: — Потому что наши души связаны слишком крепко. Моя смерть — твоя смерть. Ты чувствовала это, когда поднимала кинжал. Это было предупреждение. — Я была готова умереть, — прошептала я. — Если это цена за освобождение детей… — Ты не понимаешь, — он покачал головой. — Твоя смерть не освободила бы детей. Только усилила бы проклятие. Только сделала бы их страдания вечными. Он сел рядом со мной, и я впервые заметила, что он не полностью человек. Его кожа местами покрыта чешуей, глаза с вертикальными зрачками, пальцы слишком длинные, с заострёнными ногтями, похожими на когти. — Ты выпила травы Исиды, — сказал он, не спрашивая. — Пыталась скрыть свои намерения от меня. Это… умно. И смело. И очень, очень глупо. Он поднял кинжал, и я замерла, ожидая удара. Но он просто повертел его в руках, изучая. — Знаешь, для чего на самом деле нужен этот кинжал? — спросил он. — Не для убийства. Для освобождения. Для разделения души и тела — добровольного, осознанного. Когда наг решает уйти в вечность, он использует такой клинок, чтобы разорвать связи с миром живых. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела тысячелетнюю усталость: — Я мог бы использовать его. Мог бы уйти, оставив тебя здесь, с проклятием, с памятью, с детьми, запертыми между мирами. Но я не сделаю этого. Не сейчас, когда ты наконец начинаешь вспоминать. Он отложил кинжал и протянул руку к моему лицу. Я ожидала боли, наказания, гнева. Но его пальцы лишь легко коснулись моей щеки — почти нежно, почти с… заботой? — Травы скоро перестанут действовать, — сказал он. — Яд вернётся в полную силу. И ты снова почувствуешь связь между нами. Но на этот раз… на этот раз будет иначе. — Почему? — прошептала я. — Потому что ты сделала выбор, — он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не могла прочесть. — Ты выбрала попытаться убить меня, даже зная, что это будет стоить тебе жизни. Ты выбрала смерть вместо вечности в цепях. И это… это меняет всё. Он поднялся, всё ещё держа кинжал: — Я не наказываю тебя за попытку убить меня. Я восхищаюсь твоей храбростью. Твоей готовностью пожертвовать собой ради детей. Это… напоминает мне о том, какой ты была когда-то. Какими мы были. Он повернулся, глядя в окно, где начинал разгораться рассвет: — Отдыхай. Травы скоро выйдут из твоего тела, и тебе будет больно. Я прикажу Меритатен присмотреть за тобой. — Ты знаешь о Меритатен? — я похолодела. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было жестокости: — Я знаю всё, что происходит в моём дворце. Я знал, что ты ищешь способ убить меня. Знал, что она помогает тебе. Знал, что ты придёшь сегодня. — Тогда почему ты позволил мне зайти так далеко? — я не понимала. — Почему не остановил меня раньше? — Потому что ты должна была сделать этот выбор сама, — просто ответил он. — Должна была понять, что связь между нами сильнее, чем ты думала. Сильнее смерти. Сильнее ненависти. Сильнее даже любви. Он направился к выходу, но у дверей остановился: — И ещё кое-что, Наталья. Я никогда не был человеком. Никогда не притворялся им. Я наг, древнее существо, живущее тысячи лет. Я не умею любить, как люди. Не умею быть нежным, заботливым, добрым. Я умею только владеть, подчинять, контролировать. И всё же… всё же я любил тебя. По-своему. Всегда. И он ушёл, оставив меня одну с кинжалом, который не мог убить, и связью, которую не мог разорвать. Асхем Я закрыл дверь покоев, чувствуя, как ярость поднимается внутри меня волной, сметающей все другие эмоции. Она посмела. Посмела поднять на меня оружие. Посмела думать, что может убить меня, древнее существо, жившее тысячи лет. Но под яростью было что-то ещё — восхищение. Она выпила травы Исиды, зная, что они могут убить её. Нашла кинжал из небесного металла, древний артефакт, спрятанный в самом сердце храма. Пришла ко мне, готовая умереть, если это цена за убийство нага. Моя Наталья. Моя рабыня. Моя вечность. Я сжал кинжал так сильно, что лезвие впилось в ладонь, выпуская чёрную кровь. Боль была… отрезвляющей. Напоминанием о том, что я всё ещё мог чувствовать, всё ещё мог быть ранен. Сетнахт ждал меня в коридоре, его лицо было маской бесстрастия: — Она пыталась убить вас, мой фараон. — Да, — я кивнул, передавая ему кинжал. — Верни его в хранилище. И никому ни слова о том, что произошло сегодня. Особенно Неферах, если она вернётся. — Вы не накажете её? — в голосе Сетнахта было удивление. — Она совершила предательство. По закону… — По какому закону, жрец? — я посмотрел на него, и он отступил, увидев в моих глазах то, что скрывалось под человеческой маской. — Я — закон. Я решаю, кого наказывать, а кого миловать. Сетнахт склонил голову: — Как прикажете, мой фараон. Но… позвольте мне сказать кое-что. Как слуге, который был с вами тысячи лет. Я ждал, не перебивая. — Она начинает вспоминать, — продолжил Сетнахт. — Начинает чувствовать связь между вами. Но она всё ещё не знает всей правды. Не знает о выборе, который должна сделать. И если она сделает неправильный выбор… всё повторится снова. Цикл начнётся заново. — Я знаю, — мой голос был холоден. — Но я не могу заставить её выбрать правильно. Не могу заставить её полюбить меня, не могу заставить её простить. Это должен быть её выбор. Её решение. — А если она снова выберет ненависть? — тихо спросил Сетнахт. — Если снова попытается убить вас? Я посмотрел на него долгим взглядом: — Тогда я буду ждать ещё тысячу лет. И ещё. И ещё. Сколько потребуется, чтобы она поняла. Чтобы она вспомнила. Чтобы она выбрала не смерть, а жизнь. Не ненависть, а… что-то иное. Сетнахт покачал головой: — Вы изменились, мой фараон. Раньше вы бы не были так… терпеливы. — Раньше я думал, что могу заставить её полюбить меня силой, — сказал я, глядя на свою ладонь, где рана от кинжала уже затягивалась. — Думал, что могу подчинить её волю, как подчинял всё остальное. Но я ошибался. И эта ошибка стоила нам тысячи лет страданий. Я отвернулся, чувствуя, как усталость наваливается на плечи: — Иди, Сетнахт. И проследи, чтобы никто не беспокоил её сегодня. Когда травы выйдут из её тела, ей будет очень больно. Пусть Меритатен позаботится о ней. — Служанка, которая помогла ей достать травы? — в голосе Сетнахта снова прозвучало удивление. — Вы доверяете ей? — Нет, — я покачал головой. — Но Наталья доверяет. И сейчас это важнее. Сетнахт ушёл, а я остался один в коридоре, слушая тишину дворца. Где-то далеко начинался новый день. Солнце поднималось над пустыней, птицы пели свои вечные песни, люди просыпались, не зная, что их судьбы зависят от выбора одной женщины. Я мог чувствовать её через нашу связь — боль, смятение, страх, решимость. Травы всё ещё действовали, но их сила ослабевала. Скоро яд снова потечёт по её венам полной силой, и она почувствует меня так же ясно, как я чувствовал её. Что она увидит? Чудовище? Тирана? Или… что-то иное? Я не знал. Не мог знать. Мог только ждать её выбора. И надеяться, что в этот раз она выберет иначе. Глава 16. Она не может больше бежать Наталья Боль не приходила волнами — она врывалась сплошным штормом, разрывая тело на части, пожирая каждую клетку, пульсируя от затылка до кончиков пальцев. Травы Исиды покидали мой организм, и яд Асхема возвращался, отвоёвывая территорию с яростью завоевателя, не знающего пощады. Я сжималась в комок на ложе, кусая губы до крови, лишь бы не закричать. Моё тело стало полем битвы, а душа — крепостью, что вот-вот падёт. Сквозь дымку боли я видела Меритатен. Её руки, холодные и нежные, меняли компрессы на моём лбу, её голос, мягкий, как тающий воск, нашёптывал что-то успокаивающее. Но даже она не могла отогнать ядовитые когти, раздирающие меня изнутри. — Госпожа, ты должна расслабиться, — шептала она, — сопротивление только усиливает боль. Но как не сопротивляться, когда твоя душа снова попадает в клетку? Когда твоё тело становится не твоим, а его? — Он не наказал тебя, — продолжала Меритатен, её голос звучал удивлённо. — Не наказал и меня. Он знал… знал всё время, и всё же… — Заткнись, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Заткнись, заткнись, заткнись! Я не хотела слышать о его милосердии. Не хотела думать о том, что он мог просто убить меня за попытку покушения, но не сделал этого. Не хотела вспоминать выражение его глаз, когда он сказал: «Я любил тебя. По-своему. Всегда». Новая волна боли вырвала из меня стон. Я выгнулась дугой, как натянутый лук, готовый выпустить стрелу отчаяния. Внутри всё горело, словно кто-то влил расплавленный металл в мои вены. Яд Асхема — больше не просто магическое вещество, связывающее нас. Он стал частью меня, моей крови, моей сущности. И теперь возвращался, наказывая за предательство. — Госпожа, я принесу ещё воды, — Меритатен поднялась, её силуэт расплывался перед моими глазами. — Нет! — я схватила её за запястье с силой, которой сама от себя не ожидала. — Не оставляй меня. Она замерла, в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание: — Ты боишься, что он придёт. Я не ответила. Не нужно было. Мы обе знали, что только его присутствие рядом могло облегчить боль. Только его близость могла успокоить бушующий яд. И это пугало меня больше всего. Часы тянулись, как расплавленная смола, густые и тягучие. Боль то отступала, оставляя меня задыхаться от временного облегчения, то возвращалась с новой силой, заставляя кричать в подушку. Меритатен оставалась рядом, вытирая пот с моего лица, помогая пить, когда горло пересыхало от криков. И всё это время я чувствовала его. Асхем был где-то во дворце, но его присутствие ощущалось рядом, словно тень, следующая по пятам. Он мог прийти в любой момент, мог положить конец моим мучениям одним прикосновением. Но не приходил. Давал мне прочувствовать последствия моего выбора. Заставлял молить о спасении. — Я скорее сдохну, — прошептала я в пустоту, — чем буду умолять его. Но с каждым часом эта решимость таяла, как лёд под палящим солнцем пустыни. Боль становилась невыносимой, разум мутился. В какой-то момент я начала видеть их — детей, мальчика и девочку, стоящих у моего ложа. Их лица, полупрозрачные, как утренний туман, смотрели на меня с немым укором. — Простите, — шептала я, протягивая руку к видениям. — Я пыталась освободить вас. Но они лишь качали головами, их губы беззвучно шевелились, произнося слова, которые я не могла разобрать. — Госпожа, с кем ты говоришь? — Меритатен наклонилась ко мне, её лицо исказилось от тревоги. Я не ответила. Не могла объяснить то, чего не понимала сама. Как рассказать о детях, которых никогда не рожала? О любви, которую никогда не испытывала? О жизни, которую никогда не жила? Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая комнату в кроваво-красные тона, дверь открылась. Я знала, кто это, ещё до того, как увидела его силуэт. Яд в моей крови отозвался, как собака на зов хозяина — радостно, нетерпеливо, преданно. Меритатен поднялась, низко поклонилась и выскользнула из комнаты, не дожидаясь приказа. Асхем остался стоять у двери, его фигура, высокая и стройная, казалась вырезанной из тьмы. — Ты пришёл насладиться моими страданиями? — мой голос был хриплым от криков, слабым, как умирающий шёпот. — Нет, — он подошёл ближе, и свет от ламп выхватил его лицо из темноты. Оно было спокойным, почти умиротворённым. — Я пришёл закончить то, что ты начала. Я попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Каждое движение отзывалось новой волной боли. — Что ты имеешь в виду? — прошептала я. Он сел на край ложа, его вес заставил матрас прогнуться. Я почувствовала его тепло, его запах — древний, как сама пустыня, пряный, как смесь специй из далёких земель. — Травы Исиды, — сказал он тихо, — опасны не только для нагов. Они могут убить и человека, если не вывести их правильно. Он протянул руку, и я увидела маленький флакон с тёмной жидкостью: — Это противоядие. Оно поможет твоему телу избавиться от остатков трав, не повреждая внутренние органы. Я смотрела на флакон, не понимая. Он должен был наказать меня. Должен был заставить страдать за попытку убийства. Должен был… — Почему? — слово вырвалось прежде, чем я успела его остановить. Асхем долго смотрел на меня, его глаза, с вертикальными зрачками, как у змеи, казались бездонными: — Потому что я не хочу, чтобы ты умерла, Наталья. Не сейчас, когда ты начинаешь вспоминать. Он поднёс флакон к моим губам: — Пей. Я могла отказаться. Могла выбить флакон из его рук. Могла плюнуть ему в лицо и принять смерть, как освобождение. Но я не сделала ничего из этого. Потому что глубоко внутри, за пределами сознания, в темных водах памяти, я видела его другим — не врагом, не мучителем. Кем-то, кому я когда-то доверяла. Жидкость была горькой, с привкусом металла и чего-то ещё… чего-то, напоминающего его кровь. Я поперхнулась, но Асхем придержал мою голову, заставляя проглотить всё до последней капли. Эффект наступил почти мгновенно. Тепло разлилось по телу, растекаясь от горла к груди, к животу, к конечностям. Боль не исчезла полностью, но стала тупой, отдалённой, как эхо далёкого грома. Я могла дышать, могла двигаться, могла думать. — Лучше? — спросил Асхем, откладывая пустой флакон. Я кивнула, не доверяя своему голосу. Внутри бурлила буря эмоций — облегчение, смешанное с гневом, благодарность, перетекающая в ненависть, доверие, соседствующее со страхом. — Почему ты не наказал меня? — спросила я, когда тишина стала невыносимой. — Почему не убил? Я пыталась убить тебя. Асхем поднялся, подошёл к окну. Закатное солнце очерчивало его силуэт золотым контуром, делая похожим на древнюю статую, вырезанную из эбенового дерева. — Я уже говорил тебе, — сказал он, не оборачиваясь. — Я восхищаюсь твоей храбростью. Твоей решимостью. Это… напоминает мне о том, какой ты была когда-то. — Какой? — я приподнялась на локтях, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Он повернулся, и в его глазах я увидела нечто, похожее на нежность: — Непокорной. Сильной. Готовой бороться за тех, кого любишь, даже ценой собственной жизни. Его слова ударили меня, как хлыст. Я вспомнила детей из своих видений, их немые мольбы, их безмолвные крики. Я была готова умереть ради них. Готова убить ради них. Это делало меня… матерью? — Я не помню их, — прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Не помню своих собственных детей. Асхем подошёл, сел рядом. Его рука зависла над моей, не касаясь, но настолько близко, что я чувствовала его тепло: — Ты вспомнишь. Со временем. Проклятие слабеет, когда ты делаешь правильный выбор. — Какой выбор? — я смотрела на его руку, такую близкую и такую далёкую одновременно. — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня. — Я хочу, чтобы ты выбрала, — сказал он просто. — Не между мной и Рахотепом. Не между жизнью и смертью. Между прощением и местью. Между любовью и ненавистью. Я покачала головой: — Как я могу простить тебя? После всего, что ты сделал? После того, как ты забрал меня силой, превратил в рабыню, отравил своим ядом? — Не можешь, — он пожал плечами, и этот жест был таким человеческим, таким неожиданным для существа, прожившего тысячи лет. — И не должна. Я не прошу прощения, Наталья. Я прошу выбора. Настоящего выбора, не затуманенного ненавистью или страхом. Он наконец коснулся моей руки, его пальцы, прохладные и сухие, легли на мою кожу. И в этот момент что-то произошло. Яд в моей крови, до этого бушевавший, как шторм, вдруг успокоился, превратился в тихий поток, несущий не боль, а… знание. Я увидела нас — стоящих на балконе древнего храма, смотрящих на закат. Я в одеждах рабыни, он в царских регалиях. Его рука на моей, наши пальцы переплетены. И между нами — двое детей, мальчик и девочка, смеющиеся, счастливые, живые. Видение исчезло так же внезапно, как появилось, оставив после себя привкус горечи и сладости одновременно. — Что это было? — прошептала я, не отнимая руки. — Воспоминание, — ответил Асхем. — Твоё. Моё. Наше. То, что было до проклятия. До того, как Рахотеп отнял у нас всё. Я смотрела на наши руки — его, большую, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями, и мою, маленькую, человеческую, хрупкую. Такие разные, такие несовместимые. И всё же… — Я не могу больше бежать, да? — спросила я тихо. — Не могу убить тебя, не могу освободиться от связи. Я... застряла здесь. С тобой. Навсегда. Асхем поднял взгляд, и в его глазах я увидела отражение своей собственной боли: — Не навсегда. Только до тех пор, пока не будет сделан выбор. Пока проклятие не будет разрушено. — А потом? — Потом… — он помедлил, словно боялся произнести следующие слова, — ты будешь свободна. Ты и дети. Свободны выбирать свою судьбу. Оставаться или уйти. Я не верила ему. Не могла поверить. Слишком много лжи, слишком много манипуляций, слишком много боли было между нами. И всё же… что-то внутри меня тянулось к нему, как цветок к солнцу, даже зная, что может быть сожжено его лучами. — Я не знаю, как сделать этот выбор, — призналась я. — Не знаю, как простить. Не знаю, как любить тебя после всего, что было. Асхем отпустил мою руку, встал. Его лицо снова стало маской, скрывающей все эмоции: — Я не прошу тебя любить меня, Наталья. Я прошу тебя вспомнить. Вспомнить всё. И тогда… тогда ты сама решишь, что делать дальше. Он направился к двери, но у порога остановился: — Отдыхай. Противоядие будет действовать несколько часов. Завтра ты почувствуешь себя лучше. И... я хотел бы показать тебе кое-что. Если ты согласишься пойти со мной. — Что? — спросила я, удивлённая его словами. — Место, где мы были счастливы, — просто ответил он. — Хотя бы на короткое время. И он ушёл, оставив меня с тысячей вопросов и одной пугающей истиной: я больше не могла бежать. Не от него, не от проклятия, не от собственного сердца, которое начинало вспоминать то, что разум отказывался принять. Асхем Я закрыл дверь её покоев, чувствуя, как внутри борются противоречивые эмоции. Ярость от её попытки убить меня всё ещё тлела, как угли забытого костра. Но было и нечто иное — надежда. Тонкая, хрупкая, как первый лёд на воде, но всё же… надежда. Она начинала вспоминать. Начинала видеть сквозь завесу лжи, которую Рахотеп и Эхнатон сплели вокруг её сознания. Начинала чувствовать связь между нами — не только яд и клеймо, но нечто более глубокое, более древнее, более настоящее. Я шёл по коридорам дворца, и слуги расступались передо мной, кланяясь так низко, что их лбы почти касались пола. Они боялись меня, как боялись всегда. Но сегодня их страх казался… неуместным. Утомительным. Раздражающим. В тронном зале меня ждал Сетнахт, его лицо было, как всегда, маской бесстрастия: — Мой фараон, — он поклонился, — вы навестили её. Это не был вопрос, но я всё равно ответил: — Да. Дал противоядие. Травы Исиды могли убить её, если бы оставались в теле слишком долго. Сетнахт поднял бровь: — Вы заботитесь о той, кто пыталась убить вас? Я посмотрел на него, и он отступил, увидев в моих глазах то, что скрывалось под человеческой маской: — Я забочусь о том, что принадлежит мне, жрец. Она моя. Всегда была моей. И будет моей, пока я не решу иначе. Но даже произнося эти слова, я чувствовал их фальшь. Она не была вещью, которой я мог обладать. Не была рабыней, которую я мог подчинить. Она была… Натальей. Единственной, кто видел во мне не только чудовище, но и мужчину. Единственной, кто заставлял меня чувствовать что-то, кроме пустоты и жажды власти. — Завтра я покажу ей храм, — сказал я, меняя тему. — Убедись, что всё будет готово. И никаких стражников, никаких жрецов. Только я и она. Сетнахт нахмурился: — Это неразумно, мой фараон. Она уже пыталась убить вас один раз. Кто знает, что она может сделать, если вы останетесь с ней наедине? Я рассмеялся, и звук этот эхом разнёсся по пустому залу: — Ты думаешь, она может причинить мне вред? Мне, существу, живущему тысячи лет? Мне, кого не смогли убить армии и боги? Сетнахт склонил голову: — Не физический вред, мой фараон. Есть раны глубже, чем те, что оставляет клинок. Я замолчал, понимая, что он прав. Она уже ранила меня — своей ненавистью, своим страхом, своим отказом вспомнить то, что было между нами. Ранила глубже, чем любой кинжал из небесного металла. — Риск того стоит, — сказал я наконец. — Она должна увидеть храм. Должна вспомнить то, что произошло там. Это… может помочь ей сделать правильный выбор. — А если нет? — тихо спросил Сетнахт. — Если она выберет ненависть? Если снова попытается убить вас, даже зная, что это будет стоить ей жизни? Я отвернулся, глядя на трон — массивный, золотой, украшенный драгоценными камнями. Символ власти, которую я удерживал тысячи лет. Власти, которая теперь казалась… пустой. — Тогда я буду ждать, — ответил я. — Ещё тысячу лет. И ещё. И ещё. Сколько потребуется, чтобы она вспомнила. Чтобы она выбрала не смерть, а жизнь. Не ненависть, а… что-то иное. Сетнахт покачал головой: — Вы изменились, мой фараон. Раньше вы бы не были так… терпеливы. — Раньше я думал, что могу заставить её полюбить меня силой, — сказал я, глядя на свои руки, где недавно была рана от кинжала, уже затянувшаяся. — Думал, что могу подчинить её волю, как подчинял всё остальное. Но я ошибался. И эта ошибка стоила нам тысячи лет страданий. Я опустился на трон, чувствуя усталость, которой не испытывал уже очень давно: — Оставь меня, Сетнахт. И позаботься о том, чтобы храм был готов к завтрашнему дню. Когда жрец ушёл, я остался один в огромном зале, наполненном лишь эхом прошлого. Я закрыл глаза, позволяя воспоминаниям нахлынуть — не тем, что были полны крови и боли, а тем, что были до. До проклятия. До предательства. До того, как я превратился в чудовище, которым стал. Я видел её — молодую, сияющую, с глазами, полными не страха, а любопытства. Видел храм — не руины, а величественное здание, наполненное светом и музыкой. Видел детей — наших детей, смеющихся, бегающих по мраморным коридорам, прячущихся за колоннами. Я видел себя — не монстра, не тирана, а мужчину, способного любить. Мужчину, который держал её в объятиях не для того, чтобы подчинить, а чтобы защитить. Мужчину, который смотрел на неё с восхищением, а не с желанием обладать. Когда-то давно, до того, как боль и одиночество превратили меня в то, чем я стал, я был другим. Я умел любить. Умел быть нежным. Умел быть… человечным, хотя никогда не был человеком. И завтра я покажу ей это. Покажу храм, где мы были счастливы, пусть и недолго. Покажу место, где наши дети играли, где мы любили друг друга, где мы были… семьёй. И, может быть, она вспомнит. Может быть, увидит во мне не только чудовище, но и того, кем я был когда-то. Кем я мог бы быть снова, если бы она позволила. Я открыл глаза, чувствуя, как внутри растёт решимость. Я ждал тысячи лет. Мог подождать ещё немного. Ради неё. Ради детей. Ради возможности разорвать проклятие и освободить всех нас от цепей, которые я сам создал своей гордыней и жестокостью. Завтра. Завтра всё могло измениться. Или остаться таким же, как было тысячи лет. Всё зависело от её выбора. От её способности увидеть правду сквозь пелену лжи и ненависти. И я мог только надеяться, что на этот раз она выберет иначе. Наталья Сон не шёл. Я лежала, глядя в потолок, расчерченный лунными лучами, и думала о том, что произошло. О том, что я пыталась убить Асхема. О том, что он спас меня от последствий этой попытки. О том, что завтра он покажет мне место, где, по его словам, мы были счастливы. Я не верила ему. Не могла поверить. Не после всего, что он сделал. Не после того, как он забрал меня силой, превратил в рабыню, отравил своим ядом. Не после того, как он контролировал каждый мой вздох, каждую мысль, каждое движение. И всё же… что-то внутри меня отзывалось на его слова. Что-то глубже памяти, глубже сознания, глубже даже инстинктов. Что-то, что знало его не как чудовище, а как… кого-то другого. Противоядие, которое он дал мне, действовало. Боль отступила, оставив после себя странное онемение, как будто моё тело не принадлежало мне. Яд в крови больше не жёг вены, а тёк спокойно, размеренно, почти… умиротворяюще. Я закрыла глаза, пытаясь заснуть, и в этот момент они пришли — дети из моих видений. Но на этот раз они были не призраками, не тенями. Они были почти реальными, почти осязаемыми. Мальчик сел на край ложа, его маленькая рука, полупрозрачная, как утренний туман, легла поверх моей. Девочка встала рядом, её глаза, так похожие на глаза Асхема, смотрели на меня с надеждой и тоской. «Мама», — услышала я, хотя их губы не двигались. «Мама, помоги нам». — Как? — прошептала я, не зная, слышат ли они меня, существуют ли они на самом деле или являются лишь порождением моего измученного сознания. — Как я могу помочь вам? «Вспомни», — ответил мальчик. «Вспомни, кем ты была. Кем мы были. Кем он был». «Выбери правильно», — добавила девочка. «Не ненависть. Не месть. Что-то иное». — Что иное? — мой голос дрожал. — Любовь? Как я могу любить его после всего, что он сделал? Дети переглянулись, их лица, наполовину детские, наполовину древние, как само время, выражали странную смесь печали и надежды. «Не любовь», — сказал мальчик. «Не сейчас. Не пока ты не вспомнишь всё». «Прощение», — прошептала девочка. «Начни с прощения. Себе. Ему. Нам всем». Они начали таять, растворяться в лунном свете, их фигуры становились всё более размытыми, всё менее реальными. — Нет! — я протянула руку, пытаясь удержать их. — Не уходите! Пожалуйста! «Мы всегда с тобой», — услышала я их голоса, уже отдалённые, как эхо в горах. «Всегда рядом. Ждём, когда ты освободишь нас. Когда ты выберешь правильно». И они исчезли, оставив меня одну с тысячей вопросов и одной пугающей истиной: я не могла больше бежать. Не могла больше притворяться, что ничего не помню, что ничего не чувствую. Не могла больше отрицать связь, которая существовала между мной и Асхемом — не только яд и клеймо, но нечто более глубокое, более древнее, более настоящее. Я закрыла глаза, позволяя слезам течь по щекам. Слезам не только боли и отчаяния, но и… облегчения? Как будто часть меня, долго запертая в клетке отрицания, наконец освободилась. Часть, которая помнила. Которая знала. Которая чувствовала. Я не знала, что покажет мне Асхем завтра. Не знала, что увижу в храме, где, по его словам, мы были счастливы. Не знала, смогу ли когда-нибудь простить его за всё, что он сделал, за всё, чем он был. Но я знала одно: я больше не могла бежать. Не от него, не от проклятия, не от выбора, который мне предстояло сделать. Не от прошлого, которое начинало просачиваться сквозь стены забвения, возвращаясь ко мне фрагментами, осколками, вспышками. И, может быть, в этом храме я найду ответы. Может быть, увижу правду сквозь пелену лжи и ненависти. Может быть, пойму, кем мы были друг для друга до того, как проклятие разорвало наши души. Может быть, наконец-то сделаю выбор. Выбор, который освободит нас всех.