Глава 17

Белое платье обтекало моё тело, как жидкий мрамор, как застывший крик отчаяния. Шёлк касался кожи холодными пальцами покойника, напоминая о том, что это не свадьба — это похороны. Похороны моей свободы, моей воли, моего права выбирать. Я не знала кто я. Где я. Что представляет из себя моя душа. Какие злые чары прячутся внутри моего тела. Я была просто археологом. Но ведь что-то привело меня сюда… Мои сны. Мой бред Египтом, пирамидами, историей, языком. Мне снились сны…мне снились дети. Я помню. Там в другом мире я тоже видела во сне детей. Меритатен стояла за моей спиной, её руки дрожали, когда она заплетала мои волосы в сложную причёску, украшенную жемчугом и золотом. В зеркале я видела не невесту, а жертву, приготовленную для заклания. Белизна платья делала мою кожу восковой, мертвенной, а глаза — пустыми провалами в лице призрака. — Госпожа, — шепнула Меритатен, и в её голосе звучала плохо скрываемая паника, — может быть, есть способ… — Нет, — я оборвала её, не отводя взгляда от своего отражения. — Способа нет. Больше нет. Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её. После увеличения дозы яда в моей крови я физически не могла сопротивляться воле Асхема. Каждая попытка бунта отзывалась такой болью, что я теряла сознание. Моё тело стало марионеткой, а он — кукловодом, дёргающим за невидимые нити. Двери распахнулись, и вошёл Сетнахт. Его лицо было маской ритуального спокойствия, но я видела напряжение в уголках его глаз, тревогу в том, как он сжимал свиток с церемониальными текстами. — Пора, госпожа, — сказал он, и слово "госпожа" прозвучало как насмешка. Через несколько часов я стану женой фараона, царицей мёртвого народа, королевой кошмаров. Я поднялась, чувствуя, как платье шуршит вокруг ног, словно крылья гигантской мотыльницы. Каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах дворца, каждый звук — похоронным звоном. Церемониальный зал был освещён тысячами свечей, их пламя танцевало на драгоценных камнях, инкрустированных в стены, превращая помещение в пещеру из огня и золота. Воздух был пропитан благовониями — сандалом, миррой, чем-то ещё, что пахло смертью и вечностью. Жрецы стояли полукругом у алтаря, их лица скрыты масками из чёрного металла. Только Асхем стоял без маски, его фигура в тёмных одеждах выделялась на фоне золотого алтаря, как чернильное пятно на белой бумаге. Он повернулся, когда я вошла, и я увидела его глаза — не человеческие, а змеиные, с вертикальными зрачками, которые расширились при виде меня. В них читалось что-то, похожее на восхищение, смешанное с жадностью хищника, увидевшего добычу. — Наталья, — произнёс он, и моё имя на его губах прозвучало как заклинание, как проклятие, как молитва. — Ты прекрасна. Я хотела ответить, хотела бросить ему в лицо всю свою ненависть, всё отчаяние, всю боль. Но яд в крови сковал мой язык, заставил склонить голову в покорном поклоне. Рабыня. Как бы я теперь не стала называться я всегда буду рабыней. — Мой фараон, — услышала я свой голос, чужой, послушный, мёртвый. Сетнахт начал читать древние слова, их звучание было похоже на шипение змей, на шёпот ветра в пустыне, на стоны умирающих. Я не понимала языка, но чувствовала силу, заключённую в каждом слоге, магию, которая ткала невидимые нити вокруг моей души. Асхем протянул руку, и я, повинуясь приказу яда, шагнула к нему. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, и я почувствовала его силу — древнюю, первобытную, абсолютную. Он был не просто мужчиной, не просто нагом. Он был воплощением самой власти, живым символом подчинения. Церемония продолжалась, слова переплетались с заклинаниями, магия сгущалась в воздухе, как туман. Но я почти не слышала их. Все мои чувства были сосредоточены на прикосновении Асхема, на том, как его присутствие влияло на яд в моей крови, заставляя его пульсировать в такт моему сердцу. И тогда началось. Сначала это был далёкий грохот, похожий на раскаты грома. Затем — крики, звон оружия, топот множества ног. Церемониальный зал содрогнулся, когда что-то тяжёлое ударилось в его двери. Асхем мгновенно напрягся, его хватка на моём запястье стала болезненной. Жрецы замерли, прервав чтение, их головы повернулись к источнику шума. — Эхнатон, — прошипел Асхем, и в его голосе была ярость тысячелетий. — Он решил использовать момент церемонии. Двери с грохотом распахнулись, и в зал ворвались воины — не стража Асхема, а чужие, с глазами, горящими фанатичным огнём. За ними шёл мужчина в одеждах жреца, но его лицо было искажено ненавистью и безумием. Эхнатон. Кто черт возьми этот Эхнатон. Он был высоким, худощавым, с лицом аскета и глазами убийцы. В его руках был странный артефакт — кристалл, пульсирующий тёмным светом. — Брат, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по залу, — наконец-то я застал тебя в момент слабости. Асхем отпустил моё запястье, но не отошёл. Наоборот, он встал передо мной, заслоняя своим телом от нападающих. В этом жесте было что-то инстинктивное, защитное, почти… человечное. — Эхнатон, — сказал Асхем, и его голос был спокоен, как поверхность озера перед штормом. — Ты опоздал. Церемония почти завершена. — Именно поэтому я и пришёл, — Эхнатон поднял кристалл, и тот засиял ярче. — Чтобы помешать тебе совершить последнюю ошибку. Чтобы освободить эту женщину от твоих чар. Он посмотрел на меня поверх плеча Асхема, и в его взгляде я увидела что-то, что заставило меня содрогнуться. Не сочувствие, не желание помочь. Жадность. Голод. Похоть к власти. — Наталья, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как осквернение, — ты не должна связывать себя с этим чудовищем. Он использует тебя. Использует твою силу, чтобы укрепить собственную власть. Асхем рычанием ответил на его слова: — Молчи, предатель. Ты не имеешь права произносить её имя. — Право? — Эхнатон рассмеялся, и этот смех был как скрежет металла по стеклу. — Кто дал тебе право держать её в рабстве? Кто дал тебе право отравлять её кровь твоим ядом? Кристалл в его руках засиял ещё ярче, и я почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло. Яд в моей крови забурлил, заметался, словно попытался вырваться наружу. — Что ты делаешь? — прошипел Асхем, и впервые с момента нашего знакомства я услышала в его голосе страх. — Разрываю связь, — ответил Эхнатон. — Освобождаю её от твоих цепей. А затем… затем я возьму то, что ты так долго прятал от мира. Боль пронзила меня, как раскалённый клинок. Я согнулась пополам, чувствуя, как яд в моей крови превращается в жидкий огонь. Асхем обернулся, его руки легли на мои плечи, пытаясь удержать меня. — Наталья! — в его голосе была паника, отчаяние, что-то, что звучало почти как… любовь? Но я не могла ответить. Боль заполнила всё моё существование, превратила мир в алый туман. Сквозь этот туман я видела, как жрецы Асхема сражаются с воинами Эхнатона, как кровь — чёрная и красная — брызжет на мраморный пол. И тогда кто-то закричал. Это был не крик боли или ярости. Это был крик ужаса, отчаяния, невыносимой утраты. Только через несколько секунд я поняла, что кричу я. Потому что в этот момент, когда Эхнатон пытался разорвать связь между мной и Асхемом, я увидела правду. Не ту ложь, которой кормил меня Рахотеп. Не те обрывки, которые показывал Асхем. Всю правду, целиком, без прикрас и смягчений. Я видела себя сначала пленницей Рахотепа, защищённой силой Исиды, а затем свободной женщиной и жрицей. Видела, как Асхем разорвал рабский договор и отвёл меня в храм, ничего не потребовав взамен. Месяцы спустя я сама выбрала его, стала его женой и царицей. Наши дети смеялись в саду, а он любил меня не как собственность, а как равную. И видела предательство: Рахотеп, открывающий тайный вход в храм, и Эхнатон, использующий его печать, чтобы добраться до наших детей. Эхнатон создал проклятие, потому что завидовал нашей любви и хотел забрать меня и власть Асхема. Ложь отравила память всех троих — мою, Асхема и Рахотепа — и заставила нас снова разыгрывать навязанную трагедию. — Нет! — закричала я, рывком выпрямляясь. — Нет, ты не можешь! Эхнатон замер, кристалл в его руках мерцал неверным светом: — Что ты сказала? — Ты лжёшь! — я шагнула к нему, чувствуя, как ярость заполняет меня, сжигает остатки страха и сомнений. — Ты всегда лгал! Это ты создал проклятие! Это ты разлучил нас! Это ты убил наших детей! Лицо Эхнатона исказилось: — Глупая девчонка. Ты ничего не понимаешь. Он заставил тебя поверить в свою ложь. — Нет, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Это ты заставил меня забыть правду. Тысячи лет ты держал меня в неведении, заставлял ненавидеть единственного, кого я когда-либо любила. Асхем встал рядом со мной, его рука легла на моё плечо — не принуждающе, а защищающе: — Наталья… — Я помню, — прошептала я, поворачиваясь к нему. — Я помню всё. Наших детей. Твою любовь. То, как мы были счастливы. И то, как он всё разрушил. В глазах Асхема вспыхнуло что-то, похожее на надежду: — Ты помнишь? — Да, — я кивнула, чувствуя, как что-то ломается внутри меня, рассыпается на осколки. — И я выбираю. Выбираю тебя. Выбираю нас. Я повернулась к Эхнатону, который смотрел на нас с выражением ярости и отчаяния: — Ты проиграл. Снова. Как тысячи лет назад. Он поднял кристалл, и тот засиял ослепительным светом: — Тогда вы умрёте. Оба. Здесь и сейчас. Магия обрушилась на нас волной разрушения. Но Асхем был готов. Он обнял меня, прижимая к себе, и я почувствовала, как его сила окружает нас защитным коконом. Сражение вокруг нас бушевало с новой силой. Стены содрогались, колонны трескались, пол под ногами раскалывался. Но мы стояли в центре хаоса, держась друг за друга, как два обломка корабля в шторм. И тогда я увидела её — Неферах, крадущуюся к нам сзади, с кинжалом в руке. Её глаза горели безумием ревности и ненависти. — Асхем! — закричала я. Он обернулся как раз в тот момент, когда она нанесла удар. Клинок вошёл ему в спину, между лопатками, туда, где у человека было бы сердце. Чёрная кровь хлынула, пятная моё белое платье. Асхем пошатнулся, его лицо исказилось от боли. Но он не упал. Вместо этого он обернулся, схватил Неферах за горло и сжал. Хруст костей эхом отозвался в зале. — Никто, — прошипел он, — не смеет причинить ей вред. Неферах упала, её тело уже не дышало. Но Асхем тоже падал, чёрная кровь текла из раны всё сильнее. — Нет! — Я подхватила его, чувствуя, как уходит тепло. Отчаяние сорвало голос. — Ты не можешь умереть сейчас, когда я наконец всё помню. Пожалуйста, Асхем. Мой Асхем. Мы ещё не вернули детей. Мы ещё не успели стать счастливыми. Он посмотрел на меня, и в его глазах была любовь, чистая и безоговорочная: — Это не смерть, — прошептал он. — Это завершение. Ритуал почти закончен. Мы связаны. Навсегда. Я почувствовала, как что-то меняется внутри меня. Яд в моей крови превращается во что-то иное — не в цепи, а в мост. Не в рабство, а в единение. — Что происходит? — прошептала я. — Брак крови, — ответил он, его голос становился всё слабее. — Наши души соединяются. Наши судьбы становятся одной. Это… то, чего я хотел тысячи лет. Потому что ты… в этой жизни ты наконец-то любишь меня. Искренне…по-настоящему… Сражение вокруг нас постепенно затихало. Воины Эхнатона отступали, их предводитель исчез, оставив после себя только треснувший кристалл. Но я не обращала на это внимания. Весь мир сузился до Асхема, до его лица, до его глаз, которые медленно закрывались. — Не закрывай глаза, — попросила я. — Пожалуйста. Я только начинаю помнить. Только начинаю понимать. Он улыбнулся, и эта улыбка была прекрасной и печальной одновременно: — Ты помнишь. Этого достаточно. Этого достаточно для начала. Его тело стало тяжелее, безжизненнее. Но я чувствовала его присутствие внутри себя, в своей крови, в своей душе. Мы были связаны теперь не проклятием, а выбором. Не ненавистью, а любовью. Я прижала его к себе, и моё белое платье стало красным от крови. Теперь я понимала: любовь не оправдывает насилие. Если Асхем выживет, ему придётся не только вернуть моё доверие, но и ответить за всё, что он сделал со мной в этой жизни под властью ярости и ложной памяти. Любовь и ненависть — две стороны одной монеты. И иногда, чтобы найти первую, нужно пройти через вторую. Асхем Боль была… освобождающей. Кинжал Неферах пронзил мою спину, нашёл сердце, которое билось тысячи лет. И впервые за всё это время я почувствовал не ярость, не жажду мести, а облегчение. Наталья помнила. Она выбрала меня. Выбрала нас. Выбрала любовь вместо ненависти. Я падал, чувствуя, как чёрная кровь вытекает из меня, унося вместе с собой столетия злобы, одиночества, отчаяния. Но одновременно я чувствовал, как что-то новое входит в меня — её сила, её свет, её душа, добровольно соединяющаяся с моей. — Не закрывай глаза, — услышал я её голос, полный слёз и любви. — Пожалуйста. Я только начинаю помнить. Только начинаю понимать. Только начинаю чувствовать любовь к тебе. Адскую любовь, Асхем. Я люблю тебя…да, ты прав я тебя люблю! Я открыл глаза, посмотрел на её лицо — уже не искажённое ненавистью или страхом, а светящееся пониманием, принятием, чем-то, что было глубже любви. Она признается. Впервые. Никогда раньше не говорила… Никогда. Ни в одной жизни. Это впервые… За это можно было умереть. Да и разве это смерть. Тело - тлен. — Ты помнишь, — прошептал я, чувствуя, как голос становится всё слабее. — Этого достаточно. Этого достаточно для начала. Физическая оболочка покидала меня, но моя сущность, моя душа оставались. Связанные с ней узами, которые были сильнее смерти. Узами, сплетёнными не из принуждения, а из выбора. Брак крови завершался. Не как я планировал, не как хотел, но так, как должно было быть. Наши души сливались в одну, наши судьбы переплетались в единую нить. Я чувствовал её любовь, но вместе с ней — боль и недоверие, которые сам заслужил. Связь не стирала моих поступков и не дарила прощения автоматически. Если я вернусь, мне придётся научиться быть рядом с ней без яда, приказов и права собственности. И я принимал её. Не как собственность, не как трофей, а как равную. Как спутницу. Как ту единственную, которая могла сделать меня… лучше. И уже сделала. — Что происходит с нами? — услышал я её мысли, такие ясные, как будто она говорила вслух. — Мы становимся единым целым, — ответил я уже не губами, а сознанием. — Не теряя себя, но обретая друг друга. Я встречусь с детьми. Скоро. Тьма наступала, но это была не тьма смерти. Это была тьма перерождения, трансформации, перехода в новое состояние бытия. Последнее, что я видел физическими глазами, было её лицо, склонённое надо мной. Слёзы на её щеках сияли, как звёзды. И я знал, что когда открою глаза снова, мир будет другим. Мы будем другими. И, наконец, после тысячелетий поисков, я буду дома.