Глава 18

Тишина после шторма была оглушительной. Я сидела на полу церемониального зала, прижимая к груди безжизненное тело Асхема, и не понимала, что происходит со мной. Его кровь — чёрная, как ночь без звёзд — пропитала моё свадебное платье, превратив белый шёлк в багровое полотнище. Но я чувствовала его. Внутри себя. В каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Мы были связаны. Не ядом, не принуждением, не проклятием. Выбором. Любовью. Чем-то настолько глубоким, что смерть не могла разорвать эту нить. — Госпожа, — голос Меритатен дрожал, как осенний лист на ветру. Она стояла в дверях, её лицо было белым от ужаса. — Госпожа, что случилось? Я подняла голову, и в её глазах увидела страх. Не за себя. За меня. Потому что то, что она видела, было… невозможным. — Он мёртв, — прошептала я, но слова звучали неправильно. — И жив. Одновременно. Меритатен подошла ближе, её шаги эхом отзывались в опустевшем зале. Тела воинов Эхнатона лежали между разбитыми колоннами, их кровь смешивалась с осколками мрамора и золота. Но главного предателя среди них не было — он сбежал, как крыса с тонущего корабля. — Помоги мне перенести его в наши покои, — попросила я, пытаясь подняться. Тело Асхема было тяжёлым, но не мёртвым грузом. В нём всё ещё пульсировала жизнь, только другая, изменённая. Пришла стража. Они перенесли его в спальню, положили на ложе из чёрного дерева. Я села рядом, не отпуская его руку. Кожа была прохладной, но не ледяной. Как у спящего, а не у мёртвого. *** — Сколько времени прошло? — спросила я Меритатен. Когда подняла голову, чувствуя что сама умираю. — Три дня, госпожа, — ответила она тихо. — Три дня ты не отходила от него ни на шаг. Не ела, не пила, не спала. Три дня? Мне казалось, прошли часы. Время потеряло смысл, превратилось в тягучую субстанцию, в которой я тонула, как в болоте. — Во дворце говорят… — Меритатен запнулась, не решаясь продолжить. — Что говорят? — я не отводила взгляда от лица Асхема. — Что вы оба мертвы. Что вы стали призраками. Что… — она понизила голос до шёпота, — что фараон превратился в лича, а вы — в его невесту. Я рассмеялась, и этот смех прозвучал как звон разбитого стекла: — Возможно, так и есть. Я больше не знаю, что такое жизнь и что такое смерть. И тогда я услышала её. Мелодию, тихую, как шёпот ветра в пустыне, печальную, как плач по утраченному счастью. Она лилась ниоткуда и отовсюду одновременно, проникала в сознание, обвивала душу серебряными нитями. — Ты слышишь? — спросила я Меритатен. Она прислушалась, нахмурившись: — Что, госпожа? — Музыку. Такую красивую… и такую грустную. Меритатен покачала головой: — Я ничего не слышу, госпожа. Только тишину. Мелодия становилась громче, настойчивее. Она звала меня, тянула за невидимые струны, вплетённые в моё сердце. Я поднялась, всё ещё держа руку Асхема. — Я должна идти, — сказала я. — Должна найти источник этой музыки. — Госпожа, нет! — Меритатен схватила меня за руку; в её расширившихся глазах метнулась паника. — Вы не можете оставить его одного. А вдруг он проснётся? Я посмотрела на неё и увидела в её глазах то же, что чувствовала сама — страх, что если я уйду, он исчезнет окончательно. Что то хрупкое равновесие между жизнью и смертью, которое сейчас удерживало его, разрушится. — Тогда ты останешься с ним, — решила я. — Если что-то изменится — зови меня. Я почувствую. Я отпустила его руку, и в этот момент мелодия стала такой яркой, такой требовательной, что я не могла больше сопротивляться её зову. Коридоры дворца казались бесконечными лабиринтами, а музыка вела меня всё глубже, в те части здания, где я никогда не бывала. Стены здесь были старше, древнее, покрытые символами, которые я не понимала, но которые отзывались чем-то знакомым в глубинах памяти. Я спускалась по винтовой лестнице, высеченной прямо в скале, музыка становилась всё громче. И вдруг — остановилась перед стеной. Обычной каменной стеной без дверей, без проёмов. Но мелодия доносилась именно оттуда. Я протянула руку, коснулась холодного камня, и почувствовала вибрацию. Музыка пульсировала в самом сердце скалы, как заключённая птица бьётся в клетке. — Откройся, — прошептала я. И стена… повиновалась. Камень растворился, как утренний туман, открывая проход в помещение, которого не должно было существовать. Я шагнула внутрь, и дыхание застряло в горле. Это была комната-святилище, освещённая странным, молочно-белым светом, который исходил ниоткуда. Стены были покрыты фресками, изображающими мою жизнь — но не ту, что я помнила, а другую. Истинную. Я видела себя в одеждах Верховной Жрицы Исиды — не рабыни, а свободной женщины, равной богам. Рядом стоял Асхем, но не как тиран, а как защитник, как любимый, как отец наших детей. Дети… они были повсюду на фресках. Смеющиеся, играющие, живые. — Это невозможно, — прошептала я, подходя ближе к одной из картин. На ней мы с Асхемом стояли перед алтарём Исиды, наши руки были соединены не цепями, а лентами из золота и серебра. Я была беременна, моё лицо светилось счастьем. А он… он смотрел на меня так, как будто я была всем его миром. — Это правда, — услышала я голос за спиной. Я обернулась и увидела женщину в одеждах жрицы. Её лицо было молодым, но глаза — древними, как сама вечность. В её руках был свиток, испещрённый символами, которые светились собственным светом. — Кто ты? — спросила я. — Меня зовут Исет. Я была… твоей наставницей. В той жизни, которую ты забыла. Она подошла ближе, и я увидела, что она полупрозрачна, как призрак: — Я осталась здесь, в этом святилище, чтобы хранить твои истинные воспоминания. Чтобы когда-нибудь вернуть их тебе. — Мои воспоминания? — я посмотрела на фрески, чувствуя, как внутри что-то дрожит, готовое проснуться. — Но я же помню. Я вспомнила правду во время церемонии. Исет покачала головой: — Ты вспомнила лишь часть. Эхнатон был слишком умён, слишком осторожен. Он запечатал самые важные воспоминания отдельно, чтобы ты никогда не смогла получить к ним доступ. Она подняла свиток: — Но теперь, когда вы с Асхемом связаны браком крови, печати ослабли. И я могу вернуть тебе то, что принадлежит тебе по праву. В центре комнаты стоял странный сосуд — не кувшин, не ваза, а что-то среднее между ними. Он был сделан из материала, который переливался всеми цветами радуги, как опал или мыльный пузырь. Внутри что-то двигалось, пульсировало, жило. — Это твоя душа, — сказала Исет, заметив мой взгляд. — Вернее, та её часть, которую Эхнатон отделил и спрятал. Твоя способность любить без условий. Твоя сила жрицы. Твоя связь с детьми. Я подошла к сосуду, протянула руку. Материал был тёплым под пальцами, вибрировал, как живое существо. — Что будет, если я открою его? — спросила я. — Ты вспомнишь всё, — ответила Исет. — Не только факты, не только события. Чувства. Эмоции. Любовь, которую испытывала к Асхему. Материнскую нежность к детям. Боль от их потери. И... — она помедлила, — силу, которая позволит тебе вернуть их. — Вернуть? — моё сердце пропустило удар. — Они мертвы уже тысячи лет. — Смерть — не конец для тех, кто связан магией крови, — сказала Исет. — Их души заперты между мирами, ждут, когда ты освободишь их. Но для этого ты должна стать тем, кем была когда-то. Верховной Жрицей. Матерью. Женщиной, которая наконец-то полюбила нага не несмотря на его природу, а благодаря ей. Я смотрела на сосуд, чувствуя, как внутри борются страх и надежда. Что, если воспоминания окажутся слишком болезненными? Что, если я не смогу вынести груз утраченного счастья? — Асхем, — прошептала я. — Что с ним будет? — Он исцелится, — ответила Исет. — Брак крови связал ваши жизни. Твоё исцеление станет его исцелением. Твоя целостность — его целостностью. Мелодия, которая привела меня сюда, зазвучала громче, требовательнее. И я поняла, что это пели они — мои дети, заключённые между мирами, молящие о спасении. Я подняла сосуд, чувствуя его тепло, его пульс, его жажду воссоединения. Внутри что-то билось, как сердце, как крылья птицы, как волны о берег. — Я готова, — сказала я. И разбила сосуд о каменный пол. Содержимое вырвалось наружу потоком света — не просто яркого, а живого, наполненного эмоциями, воспоминаниями, любовью. Оно окружило меня, проникло в каждую пору, в каждую клетку, в каждый атом моего существа. И я вспомнила. Не отдельными фрагментами, а целой жизнью. Я вспомнила, как Рахотеп сделал меня пленницей и пытался сломить, но защита Исиды не позволяла ему коснуться меня. Асхем явился не как новый хозяин: он разорвал рабский договор, снял ошейник и отвёл меня в храм, где никто не имел права требовать от меня покорности. Вспомнила месяцы после освобождения. Асхем приходил к храму без стражи и короны, приносил не дары, а книги и свитки, слушал мои споры со жрицами и учился просить, а не приказывать. В нашу первую ночь я сама протянула ему руку и отдалась не из страха, а из любви. Он был нежен, потому что боялся снова напомнить мне о пережитом пленении. Вспомнила беременность — двойную радость, когда мы узнали, что будут близнецы. Асхем опускался на колени перед моим растущим животом, шептал заклинания защиты и обещал детям, что они никогда не узнают страха. Вспомнила роды — мучительные, но прекрасные. Как Асхем держал мою руку, как плакал, когда услышал первый крик сына. Как мы целовались, солёными от слёз губами, когда дочь открыла глаза — такие же, как у отца. Вспомнила счастливые годы. Дети росли, смеялись, играли. Сын унаследовал от отца способность принимать облик змея, а дочь — мою связь с магией Исиды. Жрицы возвели меня в сан Верховной, а Асхем стоял среди остальных и склонял голову перед моим выбором. Мы были семьёй — не господином и рабыней, а равными. И вспомнила конец. Эхнатон, завидующий нашему счастью. Эхнатон, желающий власти Асхема и моей магии. Эхнатон, создающий проклятие, которое должно было разлучить нас и сделать меня его собственностью. Эхнатон в сговоре с Рахотепом. Предатели. Ненавистники. Вспомнила ночь предательства. Рахотеп открыл тайный ход, воины ворвались в храм, а Эхнатон добрался до детских покоев. Асхема сковали заклятием, но он продолжал сражаться, пытаясь добраться до нас. Эхнатон убил детей у алтаря, начав ритуал. Сетнахт и верные жрецы успели вынести и спрятать их тела. Меня сожгли на глазах у скованного Асхема, не понимая, что моя смерть исказит заклятие и свяжет наши души с душами детей вместо того, чтобы разлучить нас. Боль воспоминаний была невыносимой. Я упала на колени, рыдая так сильно, что казалось, моё сердце разорвётся на части. Вся любовь, всё счастье, вся утрата обрушились на меня разом. — Наталья, — услышала я голос Исет. — Дыши. Это пройдёт. Боль пройдёт, а любовь останется. Она была права. Постепенно острые края воспоминаний затупились, превратились из ножей в тёплые объятия. Я помнила боль, но также помнила радость. Помнила смерть, но также помнила жизнь. Я поднялась, чувствуя, как внутри меня пробуждается что-то новое. Не новое — забытое. Сила жрицы Исиды. Способность исцелять, защищать, любить безоговорочно. — Где они? — спросила я. — Где мои дети? Исет указала на одну из фресок. На ней были изображены два ребёнка, стоящие у границы между светом и тьмой, между жизнью и смертью. — Там, — сказала она. — Ждут, когда ты придёшь за ними. Но сначала ты должна исцелить Асхема. Должна показать ему, что он больше не одинок. Что вы снова семья. Я кивнула, чувствуя, как сила наполняет меня, делает сильнее, цельнее. Я была не просто Натальей, рабыней из другого мира. Я была Исетнофрет, Верховной Жрицей Исиды, матерью двоих детей, женой нага, которого любила больше жизни. — Спасибо, — сказала я Исет. Она улыбнулась, и её призрачная фигура начала растворяться: — Ты больше не нуждаешься в моей помощи. У тебя есть всё, что нужно. Сила, знания, любовь. Используй их мудро. Я бежала по коридорам дворца, мою грудь распирало от нетерпения, от надежды, от любви, которая наконец обрела свободу. Слуги расступались, видя что-то в моих глазах, что заставляло их падать на колени. Меритатен встретила меня у двери наших покоев, её лицо было мокрым от слёз: — Госпожа! Он… он начал приходить в себя! Открывал глаза, произносил ваше имя! Я ворвалась в спальню, и моё сердце остановилось. Асхем сидел на краю кровати, его глаза были открыты, но в них читалась растерянность, боль, страх. Он смотрел на свои руки, словно не узнавал их. — Асхем, — прошептала я. Он поднял голову, и наши глаза встретились. В его взгляде я увидела всё — память о прошлом, боль от утраты, страх, что это всё сон, который вот-вот закончится. — Мерит? — Его голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Это действительно ты? Вместо ответа я подошла к нему, села рядом, взяла его лицо в ладони. И поцеловала — не как рабыня господина, не как пленница захватчика. Как жена мужа. Как мать отца её детей. Как женщина, которая любит мужчину всем сердцем. — Да, — прошептала я у самых его губ. — Это я. Исетнофрет, которую ты всегда звал Мерит. И я помню всё. Он обнял меня так крепко, что я едва могла дышать, его тело тряслось от сдерживаемых рыданий. — Прости меня, — шептал он. — Прости за всё, что я сделал. За боль, которую причинил. За то, что не смог защитить нас тогда. — Тише, — я гладила его волосы, чувствуя, как моя любовь заполняет пустоты в его душе, исцеляет раны, нанесённые тысячелетиями одиночества. — Это не твоя вина. Никто из нас не виноват в том, что сделал Эхнатон. Мы держались друг за друга, двое исцелённых душ, наконец воссоединённых. И где-то на границе между мирами, в том месте, где живут несбывшиеся мечты, двое детей улыбались, зная, что скоро, очень скоро, их семья будет вместе снова. Асхем Пробуждение было похоже на выход из долгого, мучительного сна. Сознание возвращалось фрагментами — сначала осознание тела, потом звуков, потом… воспоминаний. Брак крови. Кинжал Неферах. Тьма, поглотившая меня. И сквозь всё это — её присутствие, её душа, сплетённая с моей настолько тесно, что смерть не смогла разорвать эту связь. Я открыл глаза, ожидая увидеть знакомый потолок спальни. Но что-то изменилось. Воздух был насыщен магией, древней и могущественной. И эта магия исходила не от меня. От неё. — Асхем, — её голос был как музыка, как песня, которую я слышал во сне тысячелетиями. Я поднял голову, и мир остановился. Она стояла в дверях, но это была уже не испуганная Наталья, которую я вырвал из другого мира. Передо мной была Исетнофрет — моя Мерит, Верховная Жрица Исиды, женщина, которую я любил и потерял так давно, что почти забыл вкус настоящей радости. Её глаза светились внутренним огнём, вокруг неё пульсировала аура силы, которая была одновременно нежной и неукротимой. Она вспомнила. Всё. И приняла. Я обнял её, чувствуя, как внутри что-то ломается и исцеляется одновременно. Тысячелетия вины, ненависти к себе, отчаяния — всё это смывала волна её любви, её прощения, её принятия. — Прости меня, — шептал я, уткнувшись лицом в её волосы. — Прости за всё, что я сделал. За боль, которую причинил. За то, что не смог защитить нас тогда. — Тише, — её руки гладили мои волосы, и каждое прикосновение было как бальзам на раны души. — Это не твоя вина. Никто из нас не виноват в том, что сделал Эхнатон. Мы сидели в тишине, держась друг за друга, и я чувствовал, как моё тело исцеляется. Рана от кинжала Неферах затягивалась, чёрная кровь снова текла по венам, но теперь в ней не было яда ненависти и одиночества. Только сила, которую мне давала её любовь. — Дети, — прошептал я. — Наши дети. Я чувствую их. Они… — Ждут нас, — закончила она. — Я знаю, где они. Знаю, как их освободить. Но сначала… — она отстранилась, посмотрела мне в глаза, — сначала я хочу показать тебе, что наша любовь сильнее проклятия. Что мы можем начать заново. Её губы коснулись моих, и весь мир сузился до этого момента. Я целовал её так, как не целовал тысячи лет — не с яростью завоевателя, не с отчаянием одинокого хищника, а с нежностью мужчины, который наконец нашёл дорогу домой. Её руки скользили по моему телу, не дрожа, не колеблясь. Она помнила каждый шрам, каждую отметину, каждое место, где моя человеческая сущность переплеталась со змеиной природой. И любила всё это. Принимала всё это. — Я так долго ждал, — прошептал я против её кожи. — Так долго мечтал, что ты снова будешь моей. Не как пленница, а как… — Как жена, — закончила она, и в её голосе была уверенность, которой не было уже тысячелетия. — Как мать твоих детей. Как женщина, которая выбирает тебя каждый день заново. Она отстранилась, её руки, дрожащие от предвкушения, потянулись к краям белого платья, пропитанного моей кровью. Ткань соскользнула с её плеч, как опавшие лепестки, открывая кожу цвета слоновой кости, которую я помнил наизусть, но которой не касался уже тысячелетия. Её груди, полные и совершенные, вздымались от частого дыхания, розовые соски напряглись от желания. — Покажи мне, — прошептала она, её голос был хрипловат от страсти. — Покажи мне свою истинную сущность. Я хочу почувствовать силу, что живёт в тебе. Я хочу, чтобы ты взял меня как хищник берёт свою избранную. Я отпустил контроль, позволил своей природе нага проявиться полностью. Кожа покрылась переливающейся чешуёй, отражающей свет тысячью оттенков зелёного и золотого, глаза стали полностью змеиными — древними, гипнотическими, пожирающими. Мускулы напряглись, обретя нечеловеческую силу, а в паху моё возбуждение стало ещё более выраженным, более требовательным. Но не она. Исетнофрет приблизилась, её руки скользнули по моей груди, проследили узоры чешуи, спустились ниже. Когда её пальцы обхватили мой член, я не смог сдержать глубокого стона. — Прекрасный, — прошептала она, лаская меня медленными движениями. — Мой прекрасный хищник. Моя древняя сила. Возьми меня. Покажи мне, на что способна твоя магия. Я поднял её, прижал к стене, её ноги обхватили мою талию. Моя твёрдость прижалась к её влажному теплу, и она застонала, запрокинув голову, обнажив изгиб шеи. — Так долго, — прошептал я, покрывая поцеluями её горло, ключицы, спускаясь к груди. — Так долго я мечтал снова почувствовать твой вкус. Я взял её сосок в рот, лизнул, покусал осторожно, и она выгнулась в моих руках, её пальцы впились в мои волосы. — Асхем… пожалуйста… я не могу больше ждать. Я опустил её на постель, лёг между её ног. Она была готова для меня — влажная, горячая, открытая. Я вошёл в неё одним медленным движением, и мы оба застонали от наслаждения воссоединения. — Боги, — прошептала она, её глаза закатились от удовольствия. — Ты… ты везде. Я чувствую тебя везде. Я начал двигаться, сначала медленно, наслаждаясь каждым моментом. Её тело обхватывало меня, как шёлковая перчатка, пульсировало вокруг моей твёрдости. Каждое движение посылало волны магии через наши связанные души. — Быстрее, — простонала она, её ногти оставляли красные полосы на моей спине. — Сильнее. Я хочу чувствовать твою силу. Хочу, чтобы ты потерял контроль. Я ускорился, мои движения стали более требовательными, более животными. Звук наших тел, сливающихся в древнем танце, наполнил комнату. Её стоны становились громче, отчаяннее. — Да… да… именно так, — шептала она, встречая каждый мой толчок движением бёдер. — Я твоя… полностью твоя… Когда я почувствовал её приближающийся экстаз — как она сжалась вокруг меня, как её дыхание стало прерывистым — я ускорился ещё больше, каждое движение посылало нас обоих к краю. — Кончи для меня, — прошептал я ей на ухо, мой голос был хриплым от желания. — Покажи мне, как сильно ты хочешь меня. Она взорвалась подо мной, её тело выгнулось дугой, крик наслаждения сорвался с её губ. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, и это толкнуло меня через край. Я излился в неё с силой тысячелетий, наше соединение осветило комнату вспышкой золотой магии. Мы лежали потом, переплетённые, её голова на моей груди, мои руки в её волосах. Я чувствовал, как по нашим венам течёт одна кровь, как бьются наши сердца в одном ритме. — Теперь мы действительно едины, — прошептала она. — Не проклятием, а выбором. Не ядом, а любовью. И я почувствовал, как последние осколки древнего заклятия рассыпаются в прах. Мы были свободны. Наконец-то свободны любить друг друга так, как было задумано изначально. Потом мы лежали, переплетённые, и я слушал её дыхание, чувствовал биение её сердца. Она была тёплой, живой, настоящей. Не видением, не мечтой, а реальностью, которую я могу держать в объятиях. — Что теперь? — спросил я. Она повернулась, посмотрела на меня глазами, в которых горел огонь решимости: — Теперь мы идём за нашими детьми. И заканчиваем то, что начал Эхнатон. Раз и навсегда. Я улыбнулся, впервые за тысячелетия почувствовав что-то похожее на надежду: — Вместе? — Вместе, — подтвердила она. — Как семья.