Глава 17

Первым делом Милана сняла тяжелые портьеры, не пропускающие в детскую даже толики блеклых солнечных лучей. Она сдирала их, смешно подпрыгивая на стремянке, которую по первому требованию ей предоставила горничная Лия. Женщина, ломая ногти, боролась с крючками, на которых висели дорогие занавеси, поглядывая на притихшего Васятку. Успокоилась только когда на окнах осталась тонкая, похожая на паутину органза. – Я не люблю свет, – тихо сказал мальчик. – Почему это, интересно? – Мила знала ответ, но хотела послушать, что скажет Васятка. – Становятся видны все недостатки, – всхлипнул ребенок, – уродства. Ты же видишь, какой я. – Вот пусть их и скрывают те, у кого они есть, – тихо ответила Милана, чувствуя, как заходится от нежности к этому человечку, изболевшееся сердце. Она присела на корточки возле Васятки, поражаясь, какой тоской и недетской мудростью горят его глазенки. – Знаешь, я придумала. Мы пойдем с тобой гулять сегодня. Где ты любишь гулять? – В парке, – односложно ответил мальчик, и она почувствовала, как он напрягся. – Тебя что-то волнует? Скажи мне что. – Разве тебе не будет стыдно, что люди подумают, что я твой сын? – Нет, я буду гордиться, если они так подумают. – улыбнулась женщина. Бедный ребенок, живет с таким грузом, который не каждому взрослому под силу. Васенька вымученно улыбнулся, и замолчал. Он ей не верил, и Милана чувствовала это. Что же сделать, чтобы растопить его маленькое сердечко? – Папа говорит, что я ему достался в подарок, – задумчиво произнес малыш. – Он любит меня, таким, какой я есть. Не понятно только за что. Бабушка сказала, что я лишил его жизни. Она права? – Глупости, – раздраженно выдохнула Мила, думая, что просто растерзает мать Крылова, если встретит ее сейчас. – Пойду ка я попрошу, чтобы нам приготовили бутерброды и какао. Мы идем гулять, Васятка, – тихо выдохнула она, борясь с тошнотворной яростью. – Я быстро. * * *Васька проводил взглядом Милану, и горько вздохнул. Интересно, как долго выдержит Милана, когда она наконец поймет, что заблуждается? Наверное, когда увидит, как смотрят на него посторонние люди. С Брезгливостью, и отвращением. Он не такой, как все и это отталкивает. Даже мама ушла, бросила его. Отец сказал, что она умерла, но ведь это неправда, Вася это знал. Бабушка особо и не скрывала, когда он ее спросил. Женщина, подарившая ему такую никчемную жизнь просто отказалась быть рядом. А ему так не хватало мамочки. Мальчик стер слезинку непослушными пальчиками и посмотрел на дверь. Милана почти бежала по длинному коридору. Ей не хотелось оставлять Васятку даже на минуту, на секунду. Казалось, что если она разлучится с ребенком, он просто исчезнет, как вчерашний сон. Странно, но в заботах о ребенке, она почти не вспоминала, зачем явилась в этот дом. Только сейчас ей это было не так уж важно. Время все расставит по своим местам. Древние китайцы говорили – «не спеши мстить. Сядь на берегу, и ты увидишь, как мимо проплывет труп твоего врага». – Вы не заблудились? – услышала она насмешливый голос. Женщина вздрогнула от неожиданности, и замерла. Семен стоял в дверях своей спальни, с интересом ее рассматривая. Красота у нее какая-то необычная, и в глазах испуг. Плещется, словно морские волны. Но ее самообладанию можно только позавидовать. Быстро взяла себя в руки, и снова смотрит на него с вызовом. – Мы идем гулять с вашим сыном. Я хотела взять термос с какао и что-нибудь перекусить, – спокойно улыбнулась, разговаривая с ним, как с дошколенком. – И кто вам разрешил? – приподнял он бровь, ожидая что она сразу отступит, перестанет быть такой уверенной. Напрасные ожидания. Она злится, раздувает тонкие ноздри, что делает ее еще притягательнее. – Ребенок не может постоянно сидеть в четырех стенах. Послушайте, вы ведь понимаете, что я хочу, чтобы ваш сын был счастлив, хоть немного. Так не мешайте мне, – ровным тоном произнесла Милана, и Семен почувствовал, что не может противиться этой маленькой, упрямой женщине. Ему страшно захотелось провести пальцами по застывшей щеке, почувствовать вкус ее упрямо сжатых губ, зарыться ладонью в копну каштановых волос, и тоже стать хоть на миг счастливым. – Вы меня пугаете, – усмехнулась Милана, – смотрите, словно призрака увидели. Вы не маньяк, надеюсь? Хотя, с такой матерью, я бы не удивилась. Семен вдруг притянул ее к себе, так стремительно, что Милана опешив от неожиданности, растерялась. Он и сам ошалел, но поделать с собой ничего не мог, да и не хотел противиться яростному притяжению, исходящему от прекрасной упрямицы. – Пусти, – сквозь зубы прорычала она, и заколотила по груди Семена маленькими кулачками, еще больше распаляя его. – Я же маньяк, – ухмыльнулся Крылов, – а маньяки так легко со своими жертвами не расстаются. Не хочу обманывать ваши ожидания, Милана Владимировна, – прошептал он в женское ушко, вдыхая волнительный аромат, от которого кружилась голова, лишая последних крупиц здравого смысла. Она забилась в его руках словно птичка, когда Семен накрыл ее плотно сжатые губы своими, а потом безвольно обмякла, похожая на тряпичную куклу, так и не ответив на поцелуй. – Ты не маньяк, – выплюнула Милана, когда наконец то смогла вывернуться из захвата мужских рук. – Тварь. Семен пошатнулся, от хлесткой, звонкой пощечины, обжегшей его лицо, и удивленно уставился на разъяренную женщину, в глазах которой полыхнула неприкрытая ненависть. Он смотрел, как она вытирает припухшие губы, тыльной стороной ладони, и чувствовал, что в нем просыпается слепая ярость. Сейчас он ее ненавидел, и сам не понимал за что. Она вновь занесла руку, но Семен перехватил тонкое. Женское запястье, заставив Милану вскрикнуть от боли, и просто оттолкнул от себя легкое, женское тело, не обращая внимания на одинокую слезинку, стекающую по ее застывшей щеке. – Пошла вон. Уходи, – прохрипел Крылов, отчаянно боясь, что еще немного, и он просто изнасилует эту наглую бабу, которую сам же впустил в свой дом. И она послушалась, побежала по коридору словно подслушав его мысли, желая только одного, скрыться, спрятаться. Семен медленно сполз по стене на пол. Он сам себя боялся сейчас. Боялся той бури чувств, которую пробуждала в нем Милана. Она уйдет, и правильно сделает. Не станет слушать его извинений. Не простит. И они с Васькой снова останутся одни, как и всегда. Милана остановилась только возле детской. Кровь шумела в ушах, так громко, что казалось, Васька слышит ее бег по венам, даже из-за двери. Женщина коснулась пальцем своих губ, которые горели, как обожженные, саднили, разрушая стену, выстроенную ею. Возбуждение, такое острое, яркое, накатывающее тяжелыми волнами, ломало ее тело, заставляя ненавидеть себя. С трудом взяв себя в руки, женщина вошла в детскую. – Ты куда? – спросил Васятка, глядя, как Милана достает из шкафа свое пальто. Она не ответила. Молча вышла из комнаты, и бегом бросилась к выходу. – Не уходи, не бросай меня, – выкрикнул мальчик. Его голос резанул, забился в пустоте комнаты. И женщина замерла на месте, а потом развернулась, и ворвалась обратно в детскую. Милана упала на колени перед инвалидной коляской, и разрыдалась, прижав к себе дрожащего ребенка. – Я не брошу тебя, что бы не случилось. Никогда. Васька, малыш, ты лучшее, что случилось со мной в этой жизни.