Глава 20

Милана не могла заснуть. Вертелась в мягкой, чужой кровати, кажущейся ей неудобной, холодной. Семен исчез почти сразу, как только они вернулись домой. Появился в комнате Васьки, одетый в дорогой костюм, и отдав ей распоряжения ушел, оставив после себя лишь шлейф мужского парфюма. – Мила, не обижайся на папу, – тихо прошептал Васятка, проводив глазами отца. – Он просто боится быть собой. Понимаешь? – Не расстраивайся малыш, – успокоила она ребенка, проглотив очередную обиду от своего врага. – У нас с тобой полно дел. Да и математика ждать не будет. – Математика – царица наук, – сморщил курносый нос мальчик, – так папа говорит. Милана, а ты смогла бы полюбить папу? – ни с того, ни с сего, серьезно спросил Васятка. – Он хороший, только его не любит никто, кроме меня. А этого не достаточно, чтобы сделать его счастливым. – По моему, твой папа не выглядит несчастным, – попыталась перевести разговор в шутку Мила, но увидев глаза мальчика запнулась на полуслове. Его взгляд нельзя было назвать детским. На нее смотрел мудрый человек, по ошибке попавший в изломанное детское тело. Именно так ей сейчас казалось. – Прости, я задал глупый вопрос, – прошептал Васька закрываясь, уходя в себя. – Глупому сердцу нельзя приказать. Он ведь тебе не нравится, я вижу. Милана в очередной раз подивилась прозорливости этого маленького человечка. Вот только она и сама уже не знала, какие чувства испытывает к Семену Крылову. Но то, что это уже была не ненависть, ей стало предельно ясно. И вот теперь, лежа в постели, женщина пыталась разобраться в себе, но у нее это не очень получалось. Сердце вдруг кольнула тревога. Неясное предчувствие, что надвигается что-то страшное. Милана встала с кровати, пытаясь нащупать босыми ступнями домашние тапочки, которые, как сквозь землю провалились. Оставив бесплотные попытки, она порывисто выбежала из комнаты, прямо босиком и бросилась по темному коридору к двери Васяткиной спальни. Ее гнал какой-то сверхъестественный инстинкт, мешающий соображать. Мальчик лежал в кровати неподвижно, уставившись пустыми глазенками в идеально белый потолок. Мила схватила его на руки, совсем не чувствуя тяжести худенького тельца, которое повисло в ее руках безвольной куклой. Лишь на мгновение в глазах Васятки мелькнуло узнавание, и в тот же самый миг он выгнулся в ее объятиях причудливой дугой и надсадно захрипел, забился, словно зайчик попавший в охотничий капкан. – Вася, Васенька, все будет хорошо, – сквозь слезы выдохнула она, совсем не зная, что предпринять. Ему было больно, она чувствовала это, ощущала спазмы, проносящиеся по мышцам ребенка. – Милана, где папа? Кнопка…,– прохрипел ребенок, захлебываясь своей болью. Женщина заметалась по комнате, не выпуская из рук драгоценную ношу. – Что вы тут делаете? – услышала она ледяной голос. В дверях детской стояла мать Семена, с интересом ее разглядывая. Сейчас Милана была ей рада, до невозможности. – Да уж, хорошую няньку мой сын притащил. Вы бы, душенька, хоть оделись, отправляясь к своему воспитаннику. – Давайте мой моральный облик мы обсудим потом, – выдохнула Мила, только сейчас осознав, что прибежала сюда в одной ночнушке. – Васеньке плохо, помогите. Умоляю. Прошу вас. – Я вызову «скорую» – коротко ответила Алевтина Николаевна, – а вы оденьтесь пока. Будете его сопровождать. И где мой сын? Милана вновь и вновь набирала номер Семена. Васенька метался по кровати, что – то шепча. Он бредил. Маленькое тельце горело от жара, и она ничем не могла помочь, умирая от собственного бессилия. Алевтина Николаевна так и не вернулась. Телефон не отвечал. Только длинные гудки впивались в мозг, ржавыми иглами, лишая последних крупиц самообладания. Семен убавил звук телефона, и притянул к себе податливое женское тело. Софья не сопротивлялась. В конце концов, он и пришел к этой красивой, но совершенно пустой женщине за удовольствием. Она была привычной, как удобная рубашка, которой уже начинаешь тяготиться, но выкинуть не поднимается рука. И она была другой, не такой, как эта непонятная, странная Милана, от одной мысли от которой ему становилось жарко, и тесно в штанах. Сука, разрушающая его налаженную жизнь. Надо было гнать ее еще тогда, когда она нагло приперлась в его дом. – Сема, ау. Ты витаешь в облаках, – жарко вдохнула Софья, прижимаясь к его плечу искусственной грудью, настолько ненатуральной, что казалось она лопнет прямо сейчас, как наполненный гелием воздушный шар. И вся она казалась ему сейчас ненатуральной, уродливой секс-куклой. Странно. Раньше его все устраивало. – У тебя есть коньяк? – спросил Крылов, отстраняясь от душной красавицы, – мне нужно расслабиться. – Коньяком и дома можешь расслабиться. У меня для тебя есть более интересный способ, – хихикнула Софья, легко справляясь с пряжкой брючного ремня. Семен прикрыл глаза, когда полные губы женщины захватили его готовый к бою член, в свой горячий плен. Он не хотел противиться ее напору. Вот только представлял не эту породистую, красивую суку. А ту, невзрачную женщину, которую так нелепо обидел сегодня. – Все, мне надо домой, – твердо сказал Семен, отталкивая от себя любовницу, показавшуюся ему омерзительной, до тошноты, липким комом подскочившей вдруг к горлу, мешая дышать. Что он тут делает? Какого черта пришел? Ему нестерпимо захотелось домой, к Ваське, Милане. Просто быть рядом. – Ты на коленях еще приползешь, – зло выкрикнула ему вслед Софья. – Это тебе за заботу, – ухмыльнулся Крылов, бросая на вычурный комод, купленный на его деньги, крупную купюру, понимая, что сюда он уж точно не вернется никогда. Семен вышел на улицу, чувствуя себя свободным. Легкий снег сыпал с неба, предвещая скорую зиму. Господи, у Васятки день рождения через неделю. А он и забыл совсем. Нужно будет купить подарки и устроить пир на весь мир. Его мальчик заслуживает лучшего. Крылов сделал шаг и вдруг почувствовал легкий толчок в плечо, словно от снежка, как в детстве, который сбил его с ног, опрокинул на белое снежное покрывало. Он с удивлением рассматривал расплывающееся по земле алое пятно, а потом пришла боль и тьма. Семен закрыл глаза, слушая крики прохожих, испуганный голос своего водителя, вызывающего скорую помощь. Чьи то руки, приподняли его тело, перекладывая на носилки. А потом пустота, звенящая и ледяная.