Глава 40

Ваську разморило в тепле автомобиля скорой помощи. Добрая женщина осмотрела его, с трудом сдерживая подступающие слезы. Она наверное никогда в жизни не сможет понять, как существа, зовущие себя людьми могут себе позволить такие ужасы. – Кода моя мама придет? – тихо спросил мальчик, доверчиво глядя в глаза фельдшера. – Она же ведь не могла оставить меня? – Даже думать так не смей, – тихо сказала женщина, погладив его по голове. Милана приняла стакан с черным, похожим на деготь чаем от немолодого следователя, и начала свой рассказ. Он слушал ее молча, не перебивая. Да и что скажешь, как найти слова утешения? Да уж, богатые тоже плачут. Он столько повидал на своем веку, а все никак не мог привыкнуть к человеческому горю, и злому безумию, с которым сталкивался по долгу службы. – Что с Кареном? – наконец задала Милана мучающий ее вопрос. – И когда я наконец смогу удостовериться, что с моим ребенком все в порядке? – Всему свое время, – спокойно ответил полицейский, удивляясь, сколько сил в этой хрупкой, нежной женщине, пережившей такой ужас, что не всякий мужчина сохранит здравый ум. – Мужчина жив, но состояние крайне тяжелое. Нужно надеяться на лучшее. – У нас выживший, – закричал один из саперов, обследующий развалины на предмет скрытых устройств. Милана вздрогнула. – Пожалуйста, я должна знать, умоляю, – лихорадочно заблестела она глазами. И он не смог отказать ей, наплевав на все должностные инструкции. Надежда осветила измученное женское лицо, сделав женщину такой беззащитной. Следователь увидел старые шрамы. Он и представить себе не мог, сколько страданий она перенесла на пути к счастью, которое может быть совсем рядом с ней. – Пойдемте, – твердо сказал мужчина, помогая ей подняться. Милана шла медленно, едва переставляла ставшие вдруг свинцовыми, ноги. Надежда поселившаяся в душе испуганно трепетала, борясь с ужасным, ослабляющим страхом. Она не могла представить, что будет, если там не Семен. Как она будет жить? Что делать? И Васятку она может потерять, ведь никто ей не позволит усыновить больного ребенка. У нее нет ни мужа, ни работы. Кто, в здравом уме, оставит с ней мальчика, ставшего ей родным за совсем короткий промежуток времени. Следователь поддерживал ее под локоть, и это простое участие постороннего человека слегка успокаивало, не позволяя провалиться в пучину отчаяния. – Петрович, ты офонарел, – закричал молодой полицейский, одетый в бронежилет и каску, но ее сопровождающий молча кивнул, и провел Милану за ограждение. Это был он, и не он. Мила никак не могла узнать в этом безжизненно распластавшемся на земле человеке, всегда красивого и уверенного в себе Семена. Не могла поверить, и взгляд от обожженного, покрытого черными струпьями лица не могла. Все вернулось, многолетний кошмар снова ожил. Она пошатнулась, и едва не упала от обрушившихся на нее воспоминаний, слившихся в сплошную карусель, один адский аттракцион, повторяющийся как в дурацком дне сурка, из которого нет выхода. – Вы в состоянии опознать пострадавшего? – тихо спросил следователь, видя, что творится с женщиной. Милана лишь кивнула, и разлепила ставшие свинцовыми веки, медленно опустилась на колени перед самым любимым на свете мужчиной. – Это Семен Крылов, – прошелестела она, собрав последние силы, – ну что вы смотрите, ему же холодно. Сделайте хоть что нибудь. Он же живой. Живой!!! – Да уберите ее в конце – концов, – закричал МЧСник, – только истерик нам не хватало. А она все пыталась уцепиться рукой за искалеченного мужчину, словно боясь, что если не дотронется до него, то просто потеряет связь с этой страшной реальностью, что снова будет думать, что он ушел и не вернется больше никогда. Кричала, билась в крепких руках полицейского, наблюдая, как бесчувственное тело любимого с великой осторожностью грузят на носилки, и уносят, не позволяя ей быть рядом. Как впивается в плечо игла, принося блаженное, накрывающее словно тяжелое ватное одеяло. «Все будет хорошо» – как заведенная шептала Милана, в тепле машины скорой помощи, прижимаясь к уснувшему Ваське, под сочувствующими взглядами медиков. А мальчик улыбался во сне, каким то своим, чудесным детским снам, и ей стало ясно, что больше никогда в жизни, ни за что она не позволит им страдать.