Глава 19

Во сне я лежала в кровати в своей детской спальне, укрытая до подбородка любимым клетчатым одеялом. Занавесок на окнах не было, створки были распахнуты в ночное небо, и на свет мозаичной лампы, привезённой отцом из колоний, летели мотыльки.

А в глубоком кожаном кресле у кровати сидела такая знакомая фигура.

Маркус Рише. Мой отец, каким я его увидела, когда была ребёнком.

— Привет, — тихо сказала я.

— Здравствуй, гриссёнок.

— Как ты?

Мужчина, сидящий в кресле, поднял бровь:

— Не очень-то. У меня хотят отобрать трон.

— О. Гм. Сочувствую?

Он тихо засмеялся:

— Подозреваю, твоё сочувствие адресовано противоположной стороне. Но, думаю, я справлюсь и без него.

— Я помню твой девиз, — проговорила я. — «Всё возможно».

— Разумеется.

Я вдруг поняла, что я рада его видеть. Здесь, в моей детской спальне, отец и я… всё было почти как прежде.

— Мне так редко снились хорошие сны с тех пор, как ты перестал быть Маркусом Рише, — тихо сказала я. — Только кошмары, когда мы с Рэем искали тебя. Мне было очень плохо, когда погибла Алетта. Ведь я думала, что это ты.

— Знаю.

Мы замолчали. Я глядела в окно, а отец — на огонёк лампы.

— Хотел бы я, чтобы всё стало как раньше, — вдруг произнёс он. — Я скучаю по своей анонимности, гриссёнок. Я так безумно устал.

— Быть императором?

— И быть собой в том числе. Ты же помнишь, как я жаловался тебе о давлении рун на мой разум. Эхо от татуировок в десятках тел, где я побывал.

— «Жаловаться» и «ты» очень плохо сочетаются, — пробормотала я, приподнимаясь на локте. — Ты вообще не жаловался. Ни тогда, когда возвращался домой, перепачканный кровью с ног до головы, ни тогда, когда спал по три часа.

— То есть почти всегда. — Отец едва заметно усмехнулся. — Всё верно. Но цепи, приковывающие меня к колодцам, — это другое. До конца, пожалуй, ощутить их могу только я. Других бессмертных нет: сгусток энергии во мне ощутил бы их. А Элеодор давно мёртв.

Я быстро опустила голову. Я знала, как проницателен мой отец, и совершенно не собиралась подсказывать ему, где мы с Рэем сейчас находимся.

— Что это такое, твои цепи? — вместо этого спросила я.

— Я не знаю, как тебе объяснить, гриссёнок. Представь… представь жизнь. — Отец устало улыбнулся. — Жизнь, какой ты хотела бы её видеть. Звёзды за окном, небо, летящих драконов, поцелуи с мальчиком, который тебе нравится, сад, который ты посадила сама, бесконечные приключения, дворцовые перевороты, дуэли, враги и друзья, разливающие вино в бокалы… Представила?

Я села в кровати, закутавшись в одеяло, и кивнула:

— Да.

— А теперь вспомни другую её сторону. Ходить на работу, которая быстро становится рутиной. Возиться с бумагами, видеть одни и те же лица, вступать в обязательные разговоры, выполнять свои обязанности… собственно говоря, слово «обязан» звучит у тебя в ушах по двадцать раз на дню, даже когда ты произносишь его в своей голове. А дома тебя ждёт… — Усмешка. — Ты хорошо знаешь Амелию и Сильвейну, гриссёнок. Вспомни это «дома».

Я вздрогнула.

— Но ведь там была и я. Разве я так тебе надоела?

— Речь не о тебе и не о настоящей Амелии, — терпеливо сказал отец. — Речь о моих ощущениях. Вообрази их, вообрази круг рутины и болото, в которое он тебя засасывает. И представь, как это мне опостылело и как я хочу из этого вырваться.

Я представила картину, которую он мне описывал, и меня передёрнуло.

— Представила?

— Наверное, — тихо сказала я. — Будто я хочу обнять Рэя, рвусь к нему — и не могу.

— Небо, крылья, взлёт в облике дракона — избавление от этого. Не на день, не на время отдыха, не на медовый месяц, не пока не подрастут дети — навсегда. Небо дарит тебе свободу. Когда я смогу расправить крылья, стать таким, как древние сидды в своё время, меня больше не будет держать ничто.

Я нахмурилась:

— Но ты сменишь тело рано или поздно. Перестанешь быть сиддом. Находясь в теле обычного человека вроде Деллы Дон, стать драконом невозможно.

Лицо отца сделалось жёстким.

— Никакой Деллы Дон, — произнёс он холодно. — Никогда больше. Мне хватило одной минуты, когда я понял, что теряю память. Не желаю больше переживать этот ужас. Я буду захватывать только сиддов с сильным даром. С моим новым искусством я смогу обернуться драконом в любом из них.

Я охнула.

— Ты… ты это серьёзно? Ты… ты правда можешь делать обычных сиддов драконами? Да если ты расскажешь всем, тебя будет носить на руках вся империя!

Отец странно улыбнулся:

— Не стоит думать, что это так просто, Фаэль. И уж тем более не стоит думать, что этой силы хватит на всех. С твоей стороны было бы умно попросить, чтобы её хватило на тебя.

— Если для этого мне нужно убивать… — начала я, но он вскинул руку:

— Неважно. Важно то, что мне нужно воспользоваться своими знаниями как можно скорее. Тело принца великой династии мне не досталось, а без него меня ждёт тень и безумие, гриссёнок. Я начну забывать, терять разум и в итоге лишусь себя. — Лицо отца было очень серьёзным. — А я должен победить. Победить и жить дальше рядом с тобой.

Он обвёл рукой такую знакомую спальню, и у меня сжалось сердце. Я верила ему когда-то, бесконечно верила. Если бы эти пять лет отец был рядом со мной, я бы решилась на что угодно. Даже на то, чтобы тянуть энергию из колодцев.

— Отец, — тихо сказала я. — Ты знаешь, что я тебя люблю. И знаешь, что ты сделал чудовищную, невыносимую, отвратительную подлость, которую я не могу забыть. Многое изменилось. Может быть, побудешь со мной откровенным? Ведь тебе есть что мне рассказать, правда? Цена за первую трансформацию, например. Ты говорил, что она стала худшей болью в твоей жизни.

Отец смерил меня внимательным взглядом:

— И ты думаешь, что я расскажу тебе всё прямо сейчас?

— Да. Потому что я имею право знать. Я заслужила право знать.

В наступившей тишине настойчивый мотылёк снова и снова бился о стекло лампы. Наконец он нырнул под абажур, и оттуда вырвался лёгкий дымок.

Хотел ли этот мотылёк жить вечно?

— Одну вещь я уже знаю, — произнесла я, глядя на отца. — Твои собственные слова дали мне подсказку. Только великий сидд мог получить наследие Элеодора. Ты не мог быть принцем Орисом, рождённым без дара. Мне стоило догадаться раньше.

— Да, — спокойно сказал отец.

— Тогда расскажи мне остальное.

Что-то мелькнуло в глазах отца. Что-то, что очень мне не понравилось. На мгновение сердце сжало ледяной иглой: я знала этот взгляд. Точно так же выглядело его лицо, когда отец планировал занять тело Рэя. Неужели он знал или догадывался, что мы отправились в гробницу Элеодора и я получила ответы?

Но в следующую секунду выражение его лица изменилось. Теперь на нём были человеческие чувства: нежность и печаль.

— Я очень любил своего брата, — произнёс он. — Всё ещё люблю, даже триста лет спустя. Я не встречал никого, кто любил бы меня так же, как он. Эори был моим ближайшим другом, ты — моя единственная семья, но Орис был моим отражением. Моей рукой. Если бы его попросили причинить мне вред, он бы только недоумённо моргнул. Он всегда бы выбрал меня, Фаэль. Даже если бы речь шла о жизни и смерти всей империи.

Я почувствовала, как на глазах наворачиваются слёзы. Любовь искренняя, горячая, самопожертвенная… наивная. Любовь, превыше которой нет ничего.

И я знала, что произойдёт дальше. Отец скажет, что, несмотря на всю эту любовь, он вынужден был убить родного брата. Занять его тело, как с Рэем.

— Остановись, — хрипло сказала я. — Я не хочу этого слушать.

— Я рассказывал ему всё, разумеется, — продолжал отец, словно не услышав. — Все свои опыты, все изыскания. Опустошённая гробница, где на вас напали хамелеодры, — мы побывали там вдвоём с братом. Я нашёл бы путь к бессмертию и без него, но его помощь была бесценна. Орис заставил меня перестать сомневаться.

Я закусила губу. Это было как наблюдать падение парящей платформы с огромной высоты. Я знала, что будет в конце, но уже не могла отвернуться.

— И вот настал день, когда мы оба узнали самое страшное, — негромко сказал отец. — Я вошёл в колодец и получил свой сгусток энергии. Свою руну бессмертия. Она исцелила меня, дала новые силы, увеличила мой дар, но, куда важнее, я в любую минуту мог стать бессмертным, даже мог поделиться этим сгустком с братом. Увы, только после своей первой трансформации, не раньше, но мы оба готовы были ждать.

Короткая усмешка в ночи. Лицо отца было скрыто в тени, но я видела эту горькую кривую усмешку, и мне хотелось спрятаться от неё. Накрыться одеялом с головой.

— Я был победителем в тот день, — промолвил отец. — Триумфатором. Я чувствовал себя так, словно весь мир лежал у моих ног. А потом я узнал правду.

Я молча слушала.

— Когда я рассказал всё Орису, я думал, он закричит, — после долгого молчания произнёс отец. — Ударит кулаком в стену, перевернёт столик, запустит бутылкой вина в окно или схватится за меч и вызовет на поединок первого встречного, лишь бы забыть о том, что я ему сказал. Но он не произнёс ни одного ругательства. Просто кивнул, помолчал и сказал, что ему надо подумать.

— Какую правду он узнал?

Отец лишь усмехнулся.

— Через две ночи, которые я провёл без сна, оказалось, что дозорные Ориса обнаружили лагерь повстанцев, который мы искали уже несколько недель. Проклятые борцы за свободу и всеобщую бедность… сами они, впрочем, бедствовать отнюдь не собирались. Следующим утром мы накрыли их убогий лагерь и сожгли его дотла, взяв предводителей в плен. Разведка хотела их допросить, но я предпочёл снять сливки сам, без участия дознавателей.

Хищная улыбка исказила его губы. Меня невольно передёрнуло.

— Мы остались наедине с братом в шатре под пологом тишины; связанный предводитель повстанцев был не в счёт, — сухо сказал отец. — И тогда Орис, стоящий напротив меня с бокалом вина в руках, спросил меня, готов ли я провести первую трансформацию прямо сейчас? Уверен ли я, что не ошибусь?

Я вздрогнула.

— «Конечно, уверен, — ответил я ему. — И не собираюсь этого делать, пока не найду другой способ. Я заберу другое тело, но не твоё. Чьё угодно, только не твоё».

Тишина стояла такая, что у меня зазвенело в ушах.

— Он спокойно кивнул и выпил вино. Отшвырнул бокал, и тот разбился. А потом, глядя мне в глаза, Орис сказал, что яд, растворённый в вине, убьёт его за двадцать минут. Все целительные артефакты остались во дворце — уж об этом-то он позаботился, но два мощных энергетических артефакта лежат в его походной сумке. И если я потороплюсь, у меня будет достаточно времени, чтобы провести первую трансформацию — и сразу за ней вторую, в тело пленника.

Отец вдруг нервно, почти истерически расхохотался:

— Я помню глаза того повстанца в этот миг. Такого ужаса я не видел ни до, ни после.

Прежняя наивная Фаэль в эту минуту испытывала бы очень похожий ужас. Но я лишь кивнула, предлагая отцу говорить дальше.

Отец не убивал своего брата. Не убивал. Орис пожертвовал собой сам.

Меняло ли это что-нибудь?

Я знала, что для Рэя эта история ничего не изменит. Но для меня?

— Я справился, — завершил отец. — Две трансформации за пять минут. Я успел только сказать Орису: «Прощай». Другие слова… они просто были не нужны. Что было потом, как я исчез, как прятал тело брата, чтобы скрыть странное отравление… Неважно.

Он посмотрел мне в глаза:

— Важна только правда. Чтобы стать бессмертным, тебе нужно занять тело того, кого ты любишь больше всего на свете. И он не выживет. Не вернётся. Ты потеряешь его навсегда.

Он умолк. Мы молча смотрели друг на друга в ночной спальне, знакомой мне до последней мелочи, от полузабытых детских игрушек до выщербинки на дверце шкафа. Слёзы лились по моим щекам, и я не могла их остановить.

— Мне очень жаль твоего брата, — сдавленным голосом сказала я.

— Я знаю.

— И… ты уверен, что это единственный выход? Забрать тело того, кого любишь?

— Инстинкты сами влекут тебя туда. Перебороть их невозможно, это как младенец, тянущийся к матери. Я испытал это на себе. И когда энергия будет внутри тебя, ты поймёшь и ощутишь это по-настоящему.

— Не хочу, — прошептала я.

— У тебя будет вся жизнь, чтобы решить, хочешь ты или не хочешь.

Пара мотыльков закружилась в сиянии лампы, одинаковые, как близнецы. Я залюбовалась их синхронными движениями и заметила, что отец тоже внимательно на них смотрит.

— Так странно, что я обратил внимание на тебя, не на Сильвейну, — нарушил молчание он. — Должно быть, сначала сыграла роль дурацкая вина. Мой брат, его улыбка, мои воспоминания о нём… его взгляд в зеркале. А потом…

— Ты полюбил меня, — шепотом сказала я. — По крайней мере, я хочу в это верить.

— Незачем верить или не верить, гриссёнок. Это правда. Ты единственная моя родственная душа в целом мире. Рэй мог бы стать моим союзником… но увы, ты сама понимаешь, что сами обстоятельства поставили нас на разные стороны.

— Ну да, — пробормотала я. — Обстоятельства и такой незначащий факт, что ты захватил его тело. И что мне нужно убить его, чтобы жить вечно.

— Я хотел бы, чтобы было иначе. Но сейчас у тебя нет другого выхода. Только Рэй. Мне тоже очень жаль.

Я уже это знала. Но боль стрельнула в сердце всё равно.

— Бессмертие нерационально, гриссёнок, — негромко произнёс отец. — Можно строить воздушные замки, представлять, как умирающий отец трогательно отдаёт своё тело сыну, но в действительности всё будет иначе, потому что люди безжалостны даже по отношению к своим близким. Я не желаю, чтобы бессмертие распространялось по империи: тут мы с принцем Дрэйгом совершенно солидарны. Но я должен обезвредить Рэя, иначе погибну сам. И я хочу дать тебе бессмертие. Ты сама понимаешь, что выход тут лишь один.

Он вдруг улыбнулся:

— Хитроумный Маркус Рише когда-то планировал использовать опасного афериста, чтобы его дочь влюбилась. А потом узнала бы правду о том, как аферист её использовал, и забрала бы его тело без колебаний. Увы, ты влюбилась куда сильнее, чем я предполагал.

— Ты… ты хотел, чтобы я влюбилась в Рэя?

— Не в него, конечно. Я же всё-таки не идиот. Но мне нужно было, чтобы ты полюбила кого-то больше, чем меня. К сожалению, порой наши желания сбываются так, что лучше бы мы никогда их не загадывали.

Мы обменялись грустными улыбками.

— Если бы я не встретила Рэя, всё было бы иначе, — тихо сказала я.

— Конечно. Я бы нашёл превосходного актёра, который сыграл бы мою роль, заставил тебя поверить, что моё бессмертие подошло к концу, и ты забрала бы его тело, сотрясаясь в рыданиях. Вряд ли это сработало бы, но попробовать стоило.

— Ты так ошибся, когда начал это противостояние с Рэем, — с горечью сказала я. — Что тебе стоило сказать ему, что ты не желаешь создавать других бессмертных и хочешь жить в мире? Ты поделился бы с ним своей тайной, и вы пошли бы разными дорогами. Рэй хотел предложить тебе именно это, и он смирился бы, что ты заберёшь кого-то из его отдалённых потомков. Тебе просто нужно было оставить его в покое!

— Будь у меня больше времени, возможно, я бы так и сделал. Но я не мог ждать, увы. Мне нужна кровь великой династии сейчас. Отдалённые потомки? Мой разум не проживёт так долго. Пять лет назад я не подозревал, что до этого дойдёт. Возможно, знай я, всё было бы иначе. — Невесёлая улыбка. — К тому же… думаешь, Рэй бы меня отпустил, помня, что руна бессмертия уничтожила его семью?

Я закусила губу. Отец вздохнул:

— Я не смог сделать главного — не допустить, чтобы ты полюбила Рэя. Когда ты встретила его, всё было предрешено. Он слишком хорош… а я не предвидел этого хода. Глупо с моей стороны.

— Ты мог бы встретиться со мной, едва я оказалась во Второй Академии. Рассказать мне правду.

— Не мог. Ты невольно выдала бы меня Рэю, а я должен был оставаться в тени. К тому же я хотел дистанцироваться от тебя и от мира, пока не закончу опыты с давлением татуировок на разум. Тогда я думал, что это важнее, но оказалось, что важнее была ты. Прости, гриссёнок.

— И ты прости, — прошептала я. — Что мы оказались на разных сторонах. Но то, как ты поступил с Рэем… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить.

Глаза отца вдруг странно блеснули. Он встал.

— Что ж, — произнёс он, глядя куда-то вдаль, — настала пора это выяснить.

Я нахмурилась:

— Выяснить, прощу ли я тебя? Прямо сейчас? Как?

Уголки губ отца приподнялись в холодной улыбке. Улыбке императора.

А в следующее мгновение меня грубо встряхнули — и сон прервался.