Глава 7

Катя Глеб вытащил из бумажного пакета мороженое в стаканчике и, посмотрев на него, всучил мне вслед за кофе, про который я успела забыть. – С карамелью. Ося такое любит, может, ты тоже. Только что он обрушил на меня новость, что ребёнок, который называет его папой, не его, а теперь втирает про какое-то там мороженое! Если он и мог разозлить меня сильнее, то только этим! Но высказать ему, куда он может себе эту карамель засунуть, я не успела. – Она – дочь моей сестры. Она умерла три года назад, и я удочерил Олесю. Стаканчик с мороженым был холодным, с кофе – тёплым, и у меня появилось ощущение, что внутри точно так же холодное смешивается с горячим. – Но она же папой тебя зовёт. – А как ей меня ещё звать? Глеб отъехал от ресторана и остановил внедорожник во дворе, где было тихо. Достал второй кофе и открыл. Мои пальцы стали холодными от мороженого, стаканчик – влажным, а взгляд Глеба – вдумчивым. У меня вертелась куча вопросов, ни один из которых я так и не задала. Вместо этого сняла крышку и отпила капучино, наблюдая за вышедшей из подъезда с тремя собаками девушкой. Занимательная была картина, учитывая, что девушка прихрамывала на правую ногу, а собаки крутились вокруг неё, так и норовя запутать поводками. – У моей сестры с детства была неустойчивая психика, – сказал Глеб после затянувшегося молчания. – Сначала это давало о себе знать перепадами настроения, потом стало хуже. Когда Леська родилась… – Он поморщился, словно воспоминания были неприятными. – Жанна бросалась в крик по делу и нет. Орала на всех, чуть что, на Олесю тоже. Я забрал их к себе незадолго до смерти сестры. В общем-то, такая себе из неё вышла мать. Но о мертвецах либо хорошо, либо никак. С матерью Олеське было несладко, хотя тут ничьей вины нет. Жанна была больна, и мне нужно было уделять ей больше внимания. Но что уж теперь. Он замолчал. Я тоже молчала, смотря на опустевший двор. Девушка с собаками исчезла из вида, стаканчик с мороженым по-прежнему был холодным, а с кофе – тёплым, но внутри у меня резко разверзлась пропасть. Я повернулась к Глебу. Вид у него был уставший, под глазами нарисовались круги. Взгляд – вдумчивый и как никогда глубокий. – Чем ты занимаешься? – спросила я прямо. Он повернулся ко мне и слегка нахмурился. Я отпила кофе, вымазав верхнюю губу в пенке. – При чём здесь я? – Ни при чём. Просто то, чем ты занимаешься… – Я не договорила. Чем он занимается, для меня до сих пор было тайной за семью замками. – Чем я занимаюсь? Я покосилась на него. Рубашка на нём была чёрная, джинсы тоже. Ещё и машина эта, похожая на свирепого зверя, не говоря уже о нашей поездке в клуб. Отпила ещё кофе. – Так чем я занимаюсь, чёрт тебя подери?! – спросил Глеб раздражённо. – Откуда я знаю, чем! Однозначно не тем, чем нужно! Не дура, догадалась, что дела ты ворочаешь те ещё. Он долго молчал, смотря на меня, потом вдруг глухо засмеялся чисто мужским, рваным смехом. Я почувствовала себя дурой. Глеб перестал смеяться, но на губах его всё ещё была заметна снисходительная улыбка, в глазах тоже. – Давай чётче, киса. – Что тебе чётче? Я понятия не имею, как это сейчас называется. Бандит ты или кто там. Он опять усмехнулся и тряхнул головой. Всё это его однозначно забавляло. – Бандиты остались в девяностых. – Ну да, бандиты остались в девяностых, – согласилась я и зачерпнула-таки подтаявшее мороженое. – Сейчас они стали бизнесменами вроде тебя. Крышуют там-сям, выбивают своё… – Я никого не крышую, – сказал он резко, даже грубо. – И ничего не выбиваю. У меня несколько ресторанов, Катя. Два частных дома отдыха на юге и ещё кое-какой бизнес. Всё это вполне законно. Что ты напридумывала в своей хорошенькой головке, я не знаю. – Так моя головка уже хорошенькая? Я нарочно пропустила всё, что он сказал. Рестораны, дома отдыха… За эти несколько минут я узнала о нём больше, чем за несколько дней. Только какого чёрта он так разоткровенничался? Глеб завёл машину, и мы медленно тронулись с места. Небо постепенно окрашивалось в бледно-голубой, я пила кофе, а мороженое продолжало таять. На дорогу выползали ранние попутчики. Я подцепила ложечкой изрядную порцию карамели и опять повернулась к Глебу. – Хочешь сказать, что ты ничем нелегальным не занимаешься? – А тебе так хочется, чтобы занимался? – Отвечать вопросом на вопрос – женская прерогатива. – Кто тебе сказал? А и правда, кто мне сказал? Я промолчала, рассматривая сидящего рядом мужчину. Меньше всего он походил на бизнесмена. Чёрная рубашка, джинсы, мчащая нас вперёд машина-монстр… – Как Олеся? – спросила я, на этот раз сама прервав молчание. – В порядке. Но тренироваться не сможет неделю – так врач сказал. Я почувствовала себя виноватой, хоть и знала, что моей вины в том, что Оса подвернула ногу, нет. – И что она? Расстроилась? Глеб как-то мрачно хмыкнул. – Ни хрена она не расстроилась. Скорее, наоборот. Знаешь, киса, похоже, ты была права. Я два года сливал бабки в пустоту, а Оське это фигурное катание… – Он снова усмехнулся. – Жанка хотела, чтобы она занималась. Постоянно мне твердила, что как только Олеське исполнится четыре, отведёт её в школу фигурного катания. Грезила медалями, Олимпиадой… Я думал, Оське нравится, но хрен знает. Она мне не признаётся. Завтра поговоришь с ней и расспросишь. – А я-то тут при чём? – При том. Говорю же – ты ей понравилась. Ты, чёрт подери, первая из нянек, которая ей понравилась. И чем ты её взяла, я понятия не имею. Катя Когда мы приехали, было уже совсем светло. Глеб оставил машину возле гаража, и мы молча пошли к дому. Вчерашнее утро было солнечным, а сегодня накрапывал мелкий дождь, и камень у нас под ногами стал тёмным. Глеб остановился, не дойдя до дома считаные метры. Я тоже встала. Повернулась к нему. – Если бы у меня была дочь, я любил бы её так же, как Олесю, – сказал он очень серьёзно, смотря на меня твёрдым взглядом с мрачной решимостью. – Она для меня – всё, киса. Если бы потребовалось отдать за неё жизнь, я бы сделал это, не задумываясь. И это не пустые слова. Я хочу, чтобы Олеся была счастлива. Он замолчал. Было прохладно, но ни он, ни я не спешили скрыться в доме. За последние часы Глеб открылся мне с другой стороны, и эта сторона вызывала у меня уважение, которого раньше я к нему не испытывала. – Извини, – сказала я тихо. – Мне не нужно было повышать голос при Олесе. Если бы ты сказал раньше… – Но я не сказал, – оборвал он грубовато. – Поэтому повышать голос не нужно было, в первую очередь, мне. Я сорвался. Испугался за Олеську. Я кивнула. Глеб пошёл к двери, я за ним, упираясь взглядом ему в спину. Из-под ворота виднелся кусок татуировки, на руках выделялись сухожилия, движения Глеба были чёткими. Он открыл дверь и подождал, пока я войду, а потом, больше ничего не сказав, скрылся из вида. – Привет, – шепнула я появившейся откуда ни возьмись Несси и, присев, погладила её по голове. Почесала за огромными, похожими на лопухи ушками, и она громко замурлыкала. – Я тебя не оставила. Ты не думай. Я просто… уехала. А теперь вернулась и, знаешь, почему-то мне кажется, что мы теперь тут месяц с тобой проторчим. Так что развлекайся – вон у тебя сколько места. А я… Услышала шум и подняла голову. Глеб снова появился в холле. В руках у него был файл с бумагами. Он смотрел на меня, стоя у лестницы, а потом стал подниматься наверх. – А я не знаю, во что эта история выльется для меня. Но во что-то выльется, Несси, однозначно, – вздохнула я и встала. *** Только я вышла из душа, в комнате появилась Олеся. На голове у неё красовался перекошенный хвост с кучей петухов, но расчёску она не принесла. – Ты вернулась! – воскликнула она. – Папа сказал, что ты уехала, но он сделает так, чтобы ты вернулась. Я промокнула волосы и бросила полотенце на постель. – Начнём с того, что уехать меня попросил твой папа. Но да, я вернулась. Только если ты выкинешь ещё какой-нибудь номер вроде вазы, я уеду уже сама, и больше точно не приеду. Олеся виновато потупилась. Чуть прихрамывая, подошла ко мне. – Я больше не буду. – Обещаешь? – Угу. Я прикоснулась к её голове и мягко сняла с волос резинку. Пальцами пригладила топорщащиеся прядки и взяла с тумбочки свою расчёску. Жестом подозвала Лесю к себе и стала причёсывать. – Кто тебе сделал такой хвост? – Я сама сделала. – Сама? – наигранно удивилась я, приподняв брови. – Да. Только у меня совсем плохо получилось. – Не так уж и плохо. Надо только потренироваться, и всё будет хорошо. Кстати, о тренировках. Как твоя нога? – Дядя доктор сказал, что я только через неделю смогу тренироваться, – ответила она и вдруг замкнулась, как будто не хотела говорить дальше или не знала, как. Я тоже не знала, как подтолкнуть её. – Что-то не слышу я в твоём голосе грусти. Я собрала волосы в более или менее приличный хвостик и скрепила резинкой. Олеська всё молчала. – Я хотела, чтобы нога сломалась, – неожиданно выдала она. – Тогда бы мне не нужно было кататься. – То есть тебе не нравится кататься? Она отрицательно мотнула головой. Вид у неё был опечаленный, и мне стало жалко её. В первый раз за всё время захотелось приобнять её и успокоить. – Не нравится, – горестно вздохнула Оса. – И я слышала, как ты папе говоришь, что у меня не получается. Я падаю-падаю, а тренер говорит, что получается, а я… Я не хочу на каток ходить. – Почему папе об этом не сказала? Она пожала плечами. – Он говорит, что я на соревнованиях медали должна получать. И папа… – Она опять замкнулась. Подошла вдруг ко мне совсем близко и положила ладонь на моё колено. – Я знаю, что папа… Он мне не совсем папа. То есть он папа, но моя мама была его сестрёнкой. А папа стал моим папой, потому что у меня не стало мамы. И я… – Она продолжила совсем тихо: – Я так хотела, чтобы у меня получилось. И папа бы мной гордился. Я всё-таки обняла её и крепко прижала к груди. Гладила по узеньким плечам, а сама смотрела в точку на стене. Жизнь – штука сложная и не всегда справедливая. Но как об этом сказать малой, да и надо ли? Она и так это наверняка уже понимает, хоть и не разумом, а только сердцем. – Твой папа и так будет тобой гордиться, – сказала, отпустив её. – Если хочешь, мы скажем ему вместе, что ты не пойдёшь больше на каток. Хочешь? Она согласно закивала, и я улыбнулась ей. – Ну вот и решили. А чем бы ты хотела заниматься? Что тебе нравится? Может быть, ты любишь петь или танцевать? Или ещё что-нибудь? Олеська серьёзно задумалась. Сдвинула брови, но буквально через секунду просветлела. – Я рисовать люблю! – воскликнула она. – И петь тоже люблю, да. Но рисовать больше. Сейчас! – не успела я ответить, бросилась она обратно к двери, как могла быстро. Я осталась сидеть, гадая, что она удумала. Гадать долго не пришлось – Олеся вернулась с альбомом, правда, скорость свою убавила раза в три. – Вот. – Она положила альбом мне на колени. – Вот, это я рисовала. Я открыла альбом, а малая как будто дышать перестала. Её маленькая ладошка опять лежала на моём колене, а глаза наполняло тревожное ожидание. На первом рисунке оказалось несколько цветочков. Корявых, но очень достойных для такой малышки. На втором – фигурки, дальше сердечки и какая-то абстракция, которую я не поняла. Последним рисунком была кошка, напомнившая мне Несси. – Это Несси, – подтвердила догадку Олеся. – Я её вчера нарисовала. Она вчера сидела на окошке и грустила. Я пыталась с ней поиграть, но она не захотела. Она очень хорошая. У меня вот никогда не было кошечки или собачки, – опечалилась Леська. – А я бы так хотела… На пороге комнаты появился Глеб, и мы с Осой синхронно посмотрели на него. – Доброе утро. – Он с подозрением перевёл взгляд с меня на дочь и обратно. – Доброе, – ответила я и поднялась. Пошла к нему. – Мы с Осой хотим тебе сказать, что фигурным катанием она больше заниматься не будет. Так что не рассчитывай на медали. Хочешь медали – добывай их сам. – Я не хочу кататься, пап, – призналась Олеся уже ему. – Да, – подтвердила я и подала ему альбом. – Зато мы нашли отличную альтернативу. Фигуристки из малой не получится, а художница – вполне может быть. И ещё певица. Но насчёт этого мы ещё не решили. Глеб взял альбом и просмотрел рисунки. Я ждала. Он оторвался от них. – Ты же будешь гордиться, если Леся нарисует красивые цветы? Мы найдём рамку и повесим рисунок в кухне, чтобы все видели. Как тебе? Леська молчала. Глеб вдруг улыбнулся. – Отличный план, – сказал он дочери. – Само собой, я буду тобой гордиться. Только… – Взгляд на меня. – Почему ты её Осой называешь? – Потому что она самая настоящая Оса, – ответила я и тоже посмотрела на малявку. Усмехнулась и, забрав у её отца альбом, вернула ей. – Знаешь, что? Подпиши мне, пожалуйста, рисунок с кошкой. Как настоящая художница. Ты же мне подаришь его? – Подарю. Я… Я сейчас… Она снова вылетела из моей комнаты, и мы остались с Глебом наедине. Наши взгляды встретились. – Спасибо, – неожиданно сказал Глеб. – Не за что, – ответила я и хотела уйти, но он меня остановил. Я изогнула бровь. – Пойдём, хочу тебе кое-что показать. Хрен знает, зачем, но хочу. Кажется мне, что ты оценишь.