Глава 21. Пробуждение
Я открыла глаза.
Белый потолок. Белые стены. Мягкий свет. Пахло чем-то незнакомым — не больницей, не домом, не кораблём. Чистым. Холодным. Чужим.
Я лежала на койке. Руки свободны. Никаких ремней. Никаких ошейников. Тишина. Глубокая, плотная, как вата.
И первое, что я почувствовала, — не облегчение. Не страх. Пустоту.
Мама. Папа.
Я вспомнила. Всё. Сразу. Экран. Их лица. Их закрытые глаза. Красная надпись. К-44.
Грудь сжалась. Горло перехватило. Я попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух не входил. Как будто кто-то сжал меня изнутри. Как будто там, где было сердце, осталась только дыра. Пустая. Холодная. Огромная.
Я сжала одеяло. Пальцы впились в ткань. Слёзы — горячие, мокрые — потекли по щекам. Я не вытирала их. Я не могла пошевелиться. Я просто лежала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Как будто если я буду плакать громко, это станет правдой. Настоящей. Окончательной.
Они мертвы.
Мама мертва. Папа мёртв.
Я больше никогда их не увижу. Никогда не услышу мамин смех. Никогда не почувствую папину руку на своей голове. Никогда.
Я отвернулась к стене. Подтянула колени к груди. Обхватила их руками. И замерла. Просто лежала. Смотрела в белую стену. И плакала.
---
Дверь открылась. Шаги. Мягкие. Чужие.
Я не повернулась. Не ответила. Просто лежала. Смотрела в стену.
Женщина заговорила. Губы двигались не так, как у людей. Слова — короткие, щелкающие, с шипением на концах. Я видела это. Слышала это. И всё равно знала, что она сказала.
— Очнулась. Хорошо. Ты пролежала без сознания почти двое суток.
Это не было похоже на то, как звучит речь, когда её учишь. Это было похоже на то, как звучит своя речь. Когда не думаешь. Когда просто знаешь. Я не вслушивалась. Я не переводила в голове. Я просто знала. Как знала мамин голос до того, как видела её.
И это было неправильно. Я видела — губы другие. Язык другой. Слова другие. Я должна была не знать их. Не мочь. Не уметь.
Но знала.
Женщина продолжала говорить. Я смотрела на её губы — тонкие, с синеватым отливом — и слышала смысл. Раньше смысл и звук были разными вещами. Звук — в ушах. Смысл — в голове. Между ними была работа. Усилие. Учёба. Так было с английским в школе. Так было всегда.
А теперь — не было. Смысл приходил вместе со звуком. Сразу.
Я не задумалась. Ни на корабле. Ни в Колонии. Ни здесь. Просто знала — и всё. Как знала, что небо синее. Что вода мокрая.
А сейчас — задумалась.
Я села на койке. Резко. Голова закружилась. Но я села.
Женщина что-то сказала ещё. Я не слушала. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Кожа была бледной. Обычной. Моей. Но что-то внутри — не моё. Чужое.
Почему я их знаю?
Не «понимаю». Знаю. Как своё имя. Как свою руку. Как свою боль.
Мама бы объяснила. Мама бы сказала: «Не бойся, Айвушка. Всё хорошо».
Но мамы не было.
И это — тоже — было правдой. Окончательной. Настоящей.
Я легла обратно. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.
Вопрос остался. Внутри. Тихий. Настойчивый.
Раньше я не спрашивала. А теперь — спросила.
---
Я не ела.
Нира приносила еду. Ставила на тумбочку. Уходила. Я не притрагивалась. Еда остывала. Потом её уносили. Приносили новую. Я снова не трогала.
Я не вставала. Не ходила. Не смотрела в окно. Я лежала. Свернувшись. Смотрела в стену. И плакала. Иногда тихо. Иногда — беззвучно, так, что тряслось всё тело. Иногда — просто лежала. Без слёз. Пустая. Как будто внутри всё выгорело.
Я не хотела есть. Не хотела пить. Не хотела дышать. Я хотела исчезнуть. Как они.
Нира приходила. Проверяла показатели. Что-то говорила. Я не отвечала. Она не давила. Но однажды — на третий день — она сказала:
— Ты не ешь. Ты не пьёшь. Ты не встаёшь. Если так продолжится, я буду вынуждена поставить капельницу. Это твоё право — не есть. Но я не могу позволить тебе умереть.
Я не ответила. Но что-то внутри — где-то далеко, под слоем пустоты — дрогнуло.
Умереть. Я хотела умереть. Правда? Я не знала. Я просто хотела, чтобы это закончилось.
Я не умерла. Но и не жила.
---
На пятый день дверь открылась, и вошёл он.
Я не повернулась. Лежала. Смотрела в стену. Я не хотела его видеть. Я не хотела видеть никого.
Но я почувствовала его. Раньше, чем увидела. Раньше, чем услышала. Как будто что-то тёплое коснулось меня изнутри. Осторожно. Не больно. Но странно. Чужое. И в то же время — знакомое. Как тогда, на Площади. Когда я лежала среди осколков. И он стоял надо мной.
Я не повернулась. Но я знала — он здесь. Стоит. Смотрит. Молчит.
Он не подошёл сразу. Он стоял. Долго. Я чувствовала его присутствие. Не глазами. Кожей. Внутри. Как давление. Как холод. Как внимание.
Потом — шаги. Не слышные. Не громкие. Но я чувствовала их. Каждый шаг. Как будто он не шёл — скользил. Плавно. Бесшумно.
Он сел на стул у моей койки. Я услышала, как скрипнуло дерево. Чуть-чуть. Едва. Потом — тишина. И его дыхание. Ровное. Спокойное.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он.
Я вздрогнула. Внутри что-то вспыхнуло. Ярость. Горячая. Белая.
— Нет, — прошептала я. Голос сорвался. — Не знаете.
— Знаю, — сказал он.
И я почувствовала. Что-то. Как будто ниточка. Тонкая. Тёплая. Протянулась между нами. От него — ко мне. И я не могла её разорвать. Не потому что не хотела. Потому что не могла. Она была не в воздухе. Она была внутри. Во мне.
Он чувствовал меня. Я знала это. Как знала, что он здесь. Как знала, что он смотрит. Он чувствовал мою боль. Мою ярость. Мою пустоту. Всю. Сразу.
Я повернулась. Посмотрела на него.
Я видела миртов раньше. Тайрин. Других. В Колонии-7. Я привыкла. Синяя кожа. Острые уши. Зелёные глаза. Вертикальный зрачок. Белые волосы. Я видела это каждый день. Месяц. И перестала замечать.
Но он был другим.
Он был выше. Намного выше. Даже для мирта — слишком. Два метра. Может, больше. Худой. Жилистый. Как верёвка. Как корень. Кожа — синяя. Светлая. Блестящая. Как мыло в воде. Как ракушка. Цвет менялся. То глубже. То светлее. Как будто кожа дышала. Жила.
Глаза — зелёные. Яркие. Как у кошки в темноте. Как трава после дождя. Большие. Глубокие. Зрачок — вертикальный. Как щёлочка. Узкий. Страшный. Волосы — белые. Как снег. Как молоко. Длинные. Собранные сзади. Уши — острые. Как у лисы. Торчат вверх. Чуть-чуть. И двигаются. Когда он слушает. Как у кошки.
Лицо — красивое. Но не как у Тайрин. Не как у других. Другое. Острее. Холоднее. Высокие скулы. Тонкий нос. Губы тонкие. И всё — ровное. Гладкое. Правильное. Как у статуи. Но не мёртвое. Живое. Просто — другое.
Я смотрела на него. И не удивлялась. Я видела таких. Много. Но он был другим. Не внешностью. Чем-то ещё. Чем-то, что я не могла назвать. Чем-то, от чего внутри становилось холодно. И тесно. И страшно.
Он был не как Тайрин. Тайрин — тёплая. Мягкая. Спокойная. Он — холодный. Острый. Опасный. Как нож. Как лёд. Как что-то, что может ранить. Даже если не хочет.
— Я видел, как умирают, — сказал он. — Много раз. Я терял тех, кто был мне дорог.
Я замолчала. Слёзы текли. Я не вытирала. Ярость ушла. Осталась только пустота. И боль. И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.
— Это не одно и то же, — сказала я. Голос хриплый. — Это мама. И папа. Они... они были...
Я не договорила. Горло сжалось. Слова застряли. Я не могла сказать «мертвы». Не могла произнести это вслух. Потому что если скажу — это станет правдой. Окончательной. Настоящей.
— Я знаю, — сказал он тихо. — И я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Не так, как раньше. Никогда.
Я замолчала. Слёзы текли. Но ярость ушла. Осталась только пустота. И боль.
— Но ты жива, — сказал он. — И это тоже правда. Ты жива. И ты можешь выбрать, что делать с этим. Можешь лежать здесь. Можешь плакать. Можешь ненавидеть. Это твоё право. Но рано или поздно — ты должна решить. Зачем ты жива. Для чего. Для кого.
Я не ответила. Я не знала ответа. Я не знала, зачем я жива. Я не знала, для чего. Я не знала, для кого.
— Я не тороплю, — сказал он. — У тебя есть время.
Он встал. Плавно. Тихо. Я смотрела, как он поднимается. Как его тело двигается. Как вода. Как шёлк. Как тень. Как кошка. Он не шумел. Совсем.
— Как вас зовут? — спросила я. Голос хриплый. Чужой.
Он остановился. Повернулся. Зелёные глаза. Кошачьи. Смотрели на меня. В упор. И я почувствовала — снова — ниточку. Тонкую. Тёплую. Которая не рвалась.
— Наставник Вейл.
Он вышел. Дверь закрылась. Бесшумно. Как будто он не уходил. Как будто он всё ещё здесь.
Я осталась одна. Смотрела в стену. Слёзы высохли. Внутри — пустота. Но где-то далеко — что-то дрогнуло. Не надежда. Не цель. Просто что-то. Как уголёк под пеплом. Слабый. Едва тёплый. Но живой.
И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.
---
Прошла ещё неделя. Я начала вставать. Не потому что хотела. Потому что тело заставляло. Оно болело. Оно хотело двигаться. Оно хотело жить. Даже если я — не хотела.
Я ела. Немного. Через силу. Потому что Нира сказала: «Если не будешь есть — поставлю капельницу». Я не хотела капельницу. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались. Я ела. Ложка за ложкой. Без вкуса. Без желания. Просто чтобы не трогали.
Я ходила. По палате. От стены к стене. Пять шагов. Потом обратно. Пять шагов. Потом обратно. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я ходила. Потому что сидеть — было хуже. Потому что когда я сидела — я думала. А думать — было больно.
Я смотрела в окно. На звёзды. Холодные. Равнодушные. Далёкие. Где-то там — Земля. Мой дом. Которого больше нет. Где-то там — мама. Папа. Их тела. Которые никто не похоронил. Которые никто не оплакал. Кроме меня.
Я плакала. Каждую ночь. Тихо. В подушку. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не жалел. Я не хотела жалости. Я хотела их. Но их не было. И не будет. Никогда.
И ниточка. Тонкая. Тёплая. Она не рвалась. Даже когда он уходил. Даже когда его не было рядом. Она была. Внутри. Во мне.
---
В один из дней я вышла в коридор. Просто чтобы уйти из палаты. От стен. От койки. От запаха. Ноги сами несли. Я шла. Медленно. Держась за стены.
Коридоры были длинные. Серые. Холодные. Пахло металлом. Озоном. Чужим.
Я дошла до зала. Большого. С высоким потолком. Внутри — дети. В серой форме. Сидели в кругу. На ковриках. Слушали мужчину. Высокого. С холодными глазами.
Я остановилась. Смотрела. Дети. Такие же, как я. У кого-то — Клосс. У кого-то — нет. Они учились. Они жили. Они не лежали в палате. Они не плакали в подушку. Они двигались. Дышали. Существовали.
Я смотрела на них. И чувствовала злость. Не на них. На себя. Почему они могут? Почему я — нет? Почему они живут, а я — умираю? Медленно. Каждый день. В пустой палате. С пустотой внутри.
Я развернулась. Пошла обратно. Быстрее. Насколько могла. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я шла. Потому что злость — это тоже что-то. Что-то, что двигает. Что-то, что не даёт умереть.
---
В тот же вечер я попросила Ниру позвать Вейла.
Он пришёл через час. Вошёл бесшумно. Плавно. Сел на стул. Ждал. Я смотрела на него. На его синюю блестящую кожу. На его зелёные кошачьи глаза. На его белые волосы. На его острые уши. На его длинные тонкие пальцы. И чувствовала — снова — ниточку. Тонкую. Тёплую.
— Я попробую, — сказала я.
Он кивнул. Медленно. Плавно.
— Почему? — спросил он.
Я задумалась. Почему? Почему я решила попробовать? Почему не осталась в палате? Почему не умерла?
— Потому что они мертвы, — сказала я тихо. — А я — жива. И если я умру — их смерть будет напрасной. Если я останусь — их смерть будет напрасной. Если я ничего не сделаю — их смерть будет напрасной. Я не хочу, чтобы они умерли напрасно.
Вейл смотрел на меня. Долго. Зелёные глаза. Кошачьи. В упор. И я чувствовала — ниточку. Тонкую. Тёплую. Она натянулась. Задрожала. Но не оборвалась.
— Этого достаточно, — сказал он. — Обучение начнётся завтра. Отдыхай.
Он встал. Плавно. Тихо. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся. Посмотрел на меня.
Он вышел.
Я осталась одна. Заяц лежал на подушке. Я взяла его. Прижала к груди. Слёзы текли. Но я не вытирала их. Я смотрела на зайца. На его зашитое ухо. На его стеклянные глаза.
— Мама, — прошептала я. — Папа. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить. Но я попробую. Ради вас. Ради нас. Я попробую.
Заяц молчал. Но я знала: он согласен. Он всегда был согласен.
И ниточка. Тонкая. Тёплая. Она не рвалась.