ГЛАВА 71.5: ПЯТЬ ДНЕЙ

От имени Кейна

---

Звонок был сделан. Кайрон знал. Я сделал то, что должен был. А теперь оставалось только ждать.

Сера заперлась в своей каюте и почти не выходила. Я видел её только мельком — когда она проходила в столовую за чаем, когда стояла у иллюминатора и смотрела на звёзды. Она была здесь, но её не было. Она ушла в себя, и я не знал, как вернуть её обратно.

Альма была рядом. Она всегда была рядом — с инструментами, с планшетом, с тихим голосом, который не лез в душу, но заполнял тишину. Она не пыталась говорить о том, что случилось. Она просто была здесь. И этого было достаточно.

---

Первый день.

Мы работали в машинном отделении. Молча. Но молчание было другим — не напряжённым, а привычным. Как будто мы делали это всю жизнь.

Она первая заговорила. О том, как училась чинить двигатели в техническом отсеке Цитадели. О том, как её мама ругалась, когда она приносила домой грязные руки.

— Твоя мама? — спросил я. — Она была Авдеем?

Альма покачала головой.

— Нет. Она была просто человеком. Она не знала, что такое Клосс. Она думала, что я просто... странная.

— Ты не странная.

Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи.

— Я знаю. Но тогда я думала, что я сломана.

Я смотрел на неё. На её руки, которые уверенно держали инструмент. На её лицо, на котором не было страха.

— Ты не сломана, — сказал я. — Ты — единственная, кто может починить этот корабль. Ты — та, кто держит нас в воздухе.

Она подняла на меня глаза. В них было удивление.

— Ты правда так думаешь?

— Я не говорю того, чего не думаю, — ответил я.

Она улыбнулась. Робко. И в этой улыбке было что-то, отчего у меня внутри всё дрогнуло.

---

Второй день.

Мы уже не молчали. Она рассказывала о своей жизни на Цитадели.

— Слабым везло меньше, — сказала она. — Нас не просто не уважали. Нас использовали. Старшие срывали на нас злость. Мы прятались на столбах от рифтов. Мы жили в карцере практически постоянно.

Она говорила это спокойно, без слёз. Как о чём-то обыденном. Я слушал. Война научила меня многому. Но карцер Авдеев был для меня загадкой. Я знал пленных Авдеев, которые выходили из изоляции с пустыми глазами, но не сломленными. Я знал, что они не боялись карцера. Я не понимал почему.

— Я не понимаю, — сказал я. — Ваш карцер... он должен быть страшным. Пленные Авдеи выходят оттуда — и они не боятся. Почему?

Она усмехнулась — и этот смех был странным. Невесёлым. Почти пугающим.

— Я там половину обучения в Цитадели провела, — сказала она. — Замечу, лучшее время этого обучения.

Я смотрел на неё, не понимая. Она говорила о карцере как о чём-то обычном. Как о комнате отдыха.

— Первые два-три года тяжело, — продолжала она. — Потом привыкаешь. Куртку под голову положил — и спи себе. Свет засветился — встал, назвался и дальше баиньки.

Она улыбнулась — почти мечтательно.

— А потом ты уже на свет не просыпаешься. Реакция. Спишь себе, даже не помнишь, что на автомате вставал.

Она рассмеялась. Тихо. Беззлобно. Как будто рассказывала забавную историю из детства.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она называла карцер лучшим временем. Она улыбалась, рассказывая о том, как её ломали. И я понял, что страх, который я чувствовал в ней с самого начала, был не страхом передо мной. Он был страхом перед всем миром. Перед тем, что она пережила. Перед тем, что она до сих пор носила в себе.

— Я не боюсь, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — Я сбежала, когда узнала, что меня списали. А это хуже даже тренировок.

— А что на тренировках? — спросил я.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула тень улыбки.

— А ты выползал когда-нибудь из спортивного зала с перебитыми рёбрами? — спросила она. — А у нас это нормально.

Она говорила это спокойно. Без слёз. Без жалобы. Как о чём-то само собой разумеющемся.

— Я выжила, — сказала она. — Но цена была высока. Я до сих пор боюсь. Всего. Каждого звука. Каждого резкого движения. Каждого, кто смотрит на меня слишком долго.

— Ты не слабая, — сказал я.

Она подняла на меня глаза. В них было удивление. И недоверие.

— Ты просто другая, — сказал я. — Ты прошла через это и осталась собой. Это не слабость. Это сила.

Она смотрела на меня долго. Потом улыбнулась. Впервые по-настоящему. Тихо, робко, но искренне.

— Спасибо, — сказала она.

Я ничего не ответил. Просто кивнул.

---

Третий день.

Мы уже не могли молчать. Она рассказывала забавные случаи из детства — как пыталась чинить тостер, а он взорвался. Как её мама ругалась, но смеялась. Как она впервые увидела настоящий звёздолёт.

Я смеялся. Она смеялась вместе со мной.

Я заметил, что мне нравится смотреть на неё. На то, как она сосредоточенно хмурится, когда что-то не получается. На то, как она улыбается, когда я говорю что-то смешное. На то, как она вздрагивает, когда я вдруг оказываюсь слишком близко.

Я начал ловить себя на том, что мне нравится проводить с ней время. Что я жду, когда она заговорит. Что я замечаю её движения, её голос, её запах.

Я не понимал, что со мной происходит. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Но я не хотел, чтобы это заканчивалось.

---

Четвёртый день.

Мы сидели в машинном отделении, чернили движок, меняли переключатели. Она рассказывала какую-то историю — я уже не помню какую.

Она улыбнулась — просто так, без причины. И в этот момент я понял, что хочу поцеловать её.

Я не думал. Я просто сделал это.

Я дёрнул её на себя и поцеловал. Она пискнула — от неожиданности, от испуга. Но не стала отбиваться. Её рука дрогнула на моей груди — и замерла. Она не знала, что делать. Я чувствовал это по тому, как она задержала дыхание. Как её пальцы сжали ткань моей рубашки. Как она медленно, неуверенно, начала отвечать.

А потом мы услышали кашель.

Я оторвался от неё. Мы обернулись. В проходе стояла Сера. Она смотрела на нас — спокойно, без удивления. В её глазах не было злости. Только лёгкая усталость и понимание.

— Я так понимаю, я не вовремя, — сказала она.

Альма покраснела так, что даже в тусклом свете машинного отделения это стало заметно. Она попятилась, упёрлась спиной в стену и смотрела в пол. Её дыхание было сбитым.

Я не знал, что сказать.

Сера усмехнулась — коротко, без веселья.

— Я просто хотела сказать, что мы можем улетать, — сказала она. — Но, видимо, ты занят.

Она развернулась и ушла. Я слышал её шаги — спокойные, ровные. Без паники. Без осуждения.

---

За ужином.

Сера сидела за столом, пила чай и смотрела в пустоту. Альма сидела напротив, не поднимая глаз. Я сидел между ними и чувствовал себя так, будто оказался между двумя мирами.

Сера отставила кружку и посмотрела на меня. Её взгляд был усталым, но в нём мелькнуло что-то тёплое — почти улыбка.

— Мы улетаем завтра, — сказала она. — Если ты готов. Всё починили?

— Да, — ответил я. — Всё готово.

Она кивнула, потом перевела взгляд на Альму — и задержалась. Я видел, как Сера смотрит на неё. Как замечает то, что мы сами ещё не до конца осознали. Как видит нас — без масок, без вранья. Просто двоих, которые нашли друг друга в этой тишине.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда завтра.

Она встала, но на секунду задержалась у выхода. Обернулась.

— Вы не врёте друг другу, — сказала она. — Это... редкость. Цените это.

Она ушла в свою каюту. Я смотрел ей вслед. В её словах не было горечи. Только грусть. Только понимание того, что у неё этого нет.

Альма подняла глаза. В них был страх. И надежда.

— Она знает, — сказала Альма. — О нас.

— Сера видит, — поправил я. — Она не знает всего. Но она видит нас. И она рада за нас.

— Почему она такая грустная?

Я помолчал.

— Потому что у неё нет того, что есть у нас, — сказал я. — Ей приходится врать. И ей приходится принимать ложь. А мы... мы не врём.

Альма смотрела на меня долго. Потом медленно кивнула.

— Я не знаю, что это, — сказал я.

— Я тоже.

Тишина.

— Может быть, не надо знать? — спросила Альма тихо.

Я посмотрел на неё. На её глаза, в которых был страх и доверие. На её руки, которые дрожали. На её губы, которые всё ещё хранили тепло моего поцелуя.

— Может быть, не надо, — сказал я.

Мы сидели в тишине. Завтра мы улетим. А пока — четыре дня, которые изменили всё.

И я знал: когда Кайрон придёт, ей придётся сделать выбор.

Но сейчас у неё было это. Четыре дня тишины. Четыре дня, когда она могла просто быть.