Глава 11

Странное ощущение, будто ты паришь над землёй. Голова совсем не держится на своём месте, так и просится скатиться вниз. Ещё этот запах водки, боль где-то в районе макушки и за что-то постоянно цепляющееся ноги.

— Может, встанешь, а? — крикнул мне кто-то в правое ухо. Глаза вроде открыл, но вокруг всё расплывчато, только виден едва пробивающийся свет.

— Браток, ножками своими идём! Надоело тащить тело твоё, — а это уже было сказано в левое. Постепенно стал ощущать, что меня кто-то держит подмышки и волочёт.

— Я его сейчас брошу. Устал. Давайте оставим его и машину вызовем?

— Есть же вроде возможность?

— Отставить, ныть! — рыкнул на моих сопровождающих третий. — В комендатуру сказал. Там с ним разберутся.

Вот это да! Голос этого парня мне был знаком не понаслышке. Сам Швабрин, или просто Швабра. В учебном полку мы с ним очень сильно не поладили.

— Сам... сейчас, — прошептал я, постепенно вставая на ноги. Голова ещё кружилась, но ориентировку я восстановил, а видимость происходящего вокруг улучшилась.

Передо мной стоял Швабрин в погонах старшего лейтенанта и с красной повязкой начальника патруля.

— Ну что, Родин скажешь? Пьяный и рядом с училищем разлегся. Совсем чуть-чуть не дошёл. Теперь мы тебя на гауптвахту определим. А как отсидишь, тебя ждет неприятный разговор в кабинете начальника училища. Но недолго. Тебе ещё в войсках дослуживать придётся, — сказал он, напяливая на меня шапку. — Носи сынок! — сказал он и слегка придавил её, нажав на больное место на голове.

— Товарищ старший лейтенант, меня по голове ударили, — сказал я.

— Ерунды не говори. Ещё скажи, что тебя потом и водкой специально облили. Какую пил, кстати, помнишь?

— На голову посмотрите. Там синяк или рассечение должно быть...

— Синяк, рассечение, шишка. Не ври, курсант! — перебил меня Швабрин. — Давай в комендатуру. Ещё рапорт писать на тебя.

— Товарищ старший лейтенант, так вот же у него кровь, — сказал один из сопровождающих меня патрульных, курсант первого курса, если судить по курсовке на шинели.

— А кто ему виноват, что он прилёг отдохнуть неудачно? Нечего было нажираться, как свинота. В комендатуру сказал!

Швабрин шёл немного впереди, и была возможность пошептаться с парнями.

— Как нашли меня? — спросил я, поправляя воротник шинели и застёгивая пуговицы.

— Шли, патрулировали. Смотрим, ты лежишь в кустах и стонешь что-то не связное. В руках горлышко от бутылки и стёкла вокруг, — шепнул слева от меня.

— А старлей сразу тебя узнал, и разбираться не стал. Мы сначала говорим, мол, не похож ты на пьяного, хоть и водкой несёт за километр. Он и слушать не стал. В чувство ты не приходил, поэтому и спросить нельзя было, — продолжил второй.

— Меня огрели бутылкой, и отключился я. Видели кого-нибудь, чтоб убегали?

— Неа. До КПП далеко было. Да и не увидели бы они. Там ещё сегодня наш замком взвода в наряде Баля. Скверный тип!

— Да… он тот ещё крендель, — сказал я, проверяя карманы. Денег мне не оставили, все четыре рубля вытянули и сколько-то копеек. Документы на месте. Жетончики на секретные тетради тоже и ещё пара нужных бумажек. Расческу с платком увели, но не велика потеря. Стоп! Нет у меня фотографии Жениной. Фотку-то зачем прихватили, козлы?!

— Мужики, фото рядом со мной не было там? — спросил я, но вышло громко, и Швабрин обернулся назад.

— Рот закрыл! Молча, идём. Будет у тебя сейчас время поговорить, — рыкнул старший лейтенант.

Первокурсники повертели головами в знак того, что ничего такого не находили. Однако, сейчас совершенно не до расследования. Надо как-то выпутываться.

Отсутствие запаха алкоголя изо рта тоже не самое хорошее алиби. Да и кто меня сейчас слушать будет.

В комендатуре нас встретил дежурный. Рослый капитан, которого я как-то видел в нашем полку. Швабрин ему во всех красках описал свой «подвиг» по поимке нарушителя, то есть меня. Не забыл внести свои пожелания по поводу отправки меня на учёный совет училища.

Сначала вспомнил, как это все происходило в Армии России. На «губу» под арест меня могли бы поместить только, соблюдая кучу всяких нормативных правил. Основаниями для приема военнослужащих на гауптвахту и их содержания там являются оформленные в установленном законодательством порядке документы: протокол задержания, решение суда и ещё парочка бумажек. В общем, военная полиция должна работать в этом отношении.

Но я же в Советской Армии. Здесь проще. Командир роты на пять суток может своим решением отправить под арест, а вышестоящие начальники и на больший срок. А там, как себя будешь вести. Могут и добавить.

— Старлей, ты чего его приволок сюда? — спросил капитан с отчётливым украинским говором. — Патрульные, в комнату греться, а вы вдвоём со мной.

После того, как мы зашли в дежурку, рослый капитан закрыл дверь на защёлку, включил свет и указал мне на стул. В свете лампы я смог осмотреть себя. Шинель был в каплях крови и ужасно пах водкой. На морозе на так сильно не бил в нос этот запах. Я попробовал снять шапку, но она слегка прилипла к моей голове. Когда потянул, кожу начало щипать.

— И это по-твоему он просто упал? Ему в милицию надо показания давать. Дыхни на меня? — сказал капитан и наклонился ко мне. — Изо рта не пахнет.

— Не пил я. Есть же у вас освидетельствование какое-нибудь? — сказал я, прикладывая руку к макушке.

— Мне и без анализов понятно, что ты не пьяный, а в глубоком нокауте. Свободен, старший лейтенант, — сказал капитан.

Швабрин попробовал что-то возразить, пригрозил рапортом на имя замполита и всеми правдами и неправдами добиться моего наказания.

— Ты ещё здесь? Выйдите, товарищ старший лейтенант, — сказал капитан и Швабрин, не сразу справившись с защёлкой, вышел и мощно хлопнул дверью.

Капитан достал из портфеля небольшой кипятильник, налил в кружку воды из трёхлитровой банки и включил нагреватель в розетку.

— Чаю будешь?

— Спасибо, товарищ капитан, — сказал я, продолжая ощупывать голову.

— Сейчас попьёшь и согреешься. Рану не трогай, в госпиталь тебя отправлю. Полежишь, подлечат, милиционеры показания возьмут с тебя, и будешь учиться дальше, — сказал он, присаживаясь на стул за своим рабочим местом. — Да и давай без звания. Увольняюсь я в запас скоро, так что буду я теперь Александр Петрович.

— Очень приятно. А почему увольняетесь?

— В школу испытателей пойду. Потом на завод устроюсь пилотом.

— И думаете получится? Вот так просто? — удивился я.

— Дорогу осилит идущий! — сказал Александр Петрович, и поднял трубку телефона. — Звоню в училище или как?

Позвонить дежурному, значит начать разбирательство и всё такое. Тем более, это удар по голове, положат в госпиталь, потом ещё заставят осмотры проходить. Связываться с врачами сейчас, когда меньше чем через два месяца лётная практика совсем не хочется?

— Александр Петрович, а вы не против, если я своему человеку позвоню и он решит мой вопрос?

— Давай. В больницу, как я понял ты тоже не поедешь? — спросил капитан.

— Так точно.

В голове была мысль позвонить только одному человеку — Нестерову. Он и с училищем может связаться. Время ещё есть, пока дежурный по училищу не проверил казарму. Главное, чтобы Николаевич не занимался «готовкой» со своей медсестрой Ириной.

— В комендатуре? С тобой вообще не соскучишься Родин! Давай, сиди там. Я пока решу вопрос с училищем. Кто там дежурный? — говорил в трубку Петр Николаевич, когда я дозвонился до него.

— А как ваша... — повернулся я к Александру Петровичу, чтобы спросить его фамилию.

— Пелих, пока ещё капитан Пелих, — сказал дежурный.

Пока говорил его фамилию, чуть трубку не выронил из рук. Надеюсь, это было не так заметно со стороны, поскольку невозможно иметь столько совпадений в этой новой жизни.

Александр Пелих, будущий заслуженный лётчик-испытатель. Освоил огромное число типов воздушных судов и провёл в воздухе несколько тысяч часов. Он будет испытывать МиГ-21 и МиГ-23, а затем и МиГ-29, и ещё много чего. Будет представлять наши образцы на множестве международных авиасалонах и выставках. В 1998году он будет удостоен звания Герой Российской Федерации за мужество и героизм, проявленные при испытании новой авиационной техники. К сожалению, в 2008 году он скоропостижно скончается.

— Петя, это Саня Пелих, — сказал капитан, когда я передал ему трубку. — Да, да, Швабра, утырок, его привёл. Я понял тебя, всё сделаем. Передаю обратно, — сказал Пелих и вернул мне трубку.

— Алло, Сергей, сейчас тебя до госпиталя подкинут, а я встречу..., — начал говорить в трубку Нестеров.

— Зачем? Потом проблем не оберусь с врачами. Обследование на обследовании будет, — сказал я. — Тут лётная практика на носу, а вы меня в больничку.

— Ты немного гонор прибери свой. Голова это тебе не мужской «прибор». Ей думать надо.

— Так я ей и думаю, Николаич. Может, Ирина Сергеевна мне голову обработает и всё, а в долгу я не останусь. Буду должен, как земля колхозам, — сказал я, но Нестеров хорошенько сматерился в трубку, упрекая меня в упёртости.

— Пример Крутова тебя ничему не научил? Вот он также, не долечил в своё время какую-то болячку, сердечко и подвело в самый неудобный момент. А у тебя голова! Перегрузку не выдержишь, и что угодно может случиться в полёте.

Думаю, что прав Николаевич. Пускай уже лечат. Здоровье не купишь.

На дежурном УАЗе меня доставили в госпиталь, где меня ждали Нестеров и его Ирина.

Чуть больше полугода прошло, как я лежал здесь после посадки в поле. Ничего не поменялось. И даже дежурный врач встречал меня тот же. Виктор Анатольевич всё также причмокивал языком, осматривая меня.

— И что вы всё ходите. Только топчитесь у меня тут в коридоре! Чего не спится? — ворчала, как и в прошлый раз уборщица.

— Зоя, не бухтите. Не могу понять я молодого человека. Где вы такую травму получили? — спросил врач.

-Виктор Анатольевич, я сейчас закончу, и вы его опросите, — сказала Ирина Сергеевна, обрабатывая мне рану. Щипало ужасно, когда она мазала меня йодом.

— Не отвлекайтесь Ирочка. Вы йодиком побольше мажьте, — сказал доктор. — Милок, так как вы такую травму получили?

— По голове... ай! — воскликнул я, когда Ирина надавила мне на место удара.

— По голове бордюром схлопотал. На льду поскользнулся, раззява, и головой приложился. Здорово так шандарахнулся, что и не помнит почти ничего, — сказал Нестеров, опережая мои объяснения.

— Ирочка, как закончите вы его в травматологию. В училище сообщим, что и как было. И так испачкали свой шинель? Что за молодёжь пошла в армии. Вот помню, как в 44м году, мы видели...

Столь интересный рассказ пришлось пропустить, чтобы быстрее попасть в палату. Теперь, надеюсь, что Николаевич нормально всё разрулит со всеми инстанциями и меня обойдёт стороной разбирательство.

На следующий день ко мне пришёл капитан Витов с задачей взять объяснительную. Он сказал, что ему поручено собрать все материалы по этому инциденту.

— Пока лечись и выздоравливай, — сказал он после получения всех показаний от меня. — Может, что-то есть без протокола?

— Нет. Всё изложил на бумаге.

— Как знаешь. Не знаю, что вы там задумали с Нестеровым и как он оказался здесь первее нас, но лучше тебе сказать правду. Генерал Крутов со своим заместителем и замом по лётной подготовке сейчас в отъезде и за него остался Борщёв.

— И что он?

— У него прям огромное желание дождаться твоего возвращения и провести с тобой беседу. Так, что будь готов отвечать на вопросы, — ответил Витов перед тем, как выйти из палаты.

Рана затянулась в течение трёх дней, и меня решено было отправить в училище. Там уже, я почувствовал себя неким селебрити. У меня спрашивали буквально про каждую секунду.

— А лица? Ты и не понял, кто это тебя пришиб? — спрашивал Макс, когда я пришёл в казарму.

— Нет. Темно, да и со спины били.

— А кто тебя нашёл? Нестеров? — продолжил меня спрашивать уже Артём.

— Не поверите — Швабра с патрульными. Он ещё хотел меня посадить на «губу».

В этот же день я был вызван в кабинет к Борщёву. Представлял меня командир батальона подполковник Мацков. Перед ним было несколько объяснительных, в которых всё указывало на несчастный случай.

— Что-то ещё можете сказать, Родин? — спросил Борщёв, продолжая заниматься какими-то бумагами. Он и Мацкова не слушал, пока тот докладывал ему по мне.

— Никак нет, товарищ полковник.

— Знаете, а у меня есть иное мнение. Ни в коем случае, не хочу сказать, что вы врёте, но смутные сомнения есть. Я ещё раз спрашиваю — что-то ещё можете рассказать? — спросил Борщёв, откладывая в сторону все бумаги и убирая в нагрудный карман рубашки ручку.

— Никак нет, товарищ полковник, — ещё громче повторил я.

— Хорошо. Александр Васильевич, оставьте нас двоих. Есть мне, что обсудить с этим курсантом, — сказал Борщев, и комбат спокойно покинул кабинет. — У меня есть вот такая бумага со свидетельствами старшего лейтенанта Швабрина, товарищ Родин.

Борщёв взял листок и зачитал писанину Швабры. Старлей, всё-таки, написал что хотел. И дежурного в комендатуре сюда припряг и, даже, курсантов, которые были с ним в патруле, выставил сочувствующими мне. Мол, пытались помочь сбежать, помогая встать на ноги. Отдельной строкой нужно выделить, как Швабра определял степень опьянения.

— «Курсант Родин не стоял на ногах и не пытался принять вертикальное положение» — как мне прикажешь это понять?

— Виноват, товарищ полковник, может у товарища старшего лейтенанта проблемы с фантазией. У меня бы точно случились, если столько употреблять как он.

— Отставить! Имей уважение! Иначе не посмотрю на твой орден, — резко сказал Борщев и откинул в сторону рапорт Швабрина. — Что мне с тобой делать? Мне следует поверить в написанное старшим лейтенантом или нет?

— Вам решать, товарищ полковник.

— Если всё верно раскрутить, ты отправишься в войска, несмотря на свою награду и отличную учёбу, Родин, — сказал Борщев, еле сдерживая лукавую улыбку.

Думаю, что захотел бы, давно уже всё раскрутил. И комбата зачем-то попросил выйти. Темнит, товарищ полковник! Опять ему где-то рекламу надо сделать у корреспондентов?

— Товарищ полковник, вы что-то хотите мне предложить?

— Родин, вы оборзели совсем? Забыли, где находитесь? — воскликнул Борщёв и резко встал со своего места. И как ему удается постоянно держать такой багровый оттенок на лице? — Сейчас на «губу» поедешь, и у тебя будет время вспомнить!

Вот чего хорохорится? Понятно, что цену набивает. Сначала грозился отчислить. Хотел бы, давно уже отчислил, да не за что пока. Теперь вот снизил цену до гауптвахты. Вполне вероятно, что могу прямо из кабинета туда отправиться за нетактичное поведение с начальником. Давайте уже, товарищ Борщев, предлагайте, что там у вас.

— Так что Родин, выбирай, прощаемся мы с тобой или на губу едешь? — спросил полковник, подойдя ближе.

— Никак нет, товарищ полковник.

— Ну, вот это уже другой разговор, курсант! Скоро у вас лётная практика. Будешь ты там под чутким контролем товарища Нестерова снова. С Добровым будешь иметь дело обязательно, это я тебе устрою. А мне от тебя необходимы твои глаза и уши.

Он мне что стучать предлагает?! В сексоты меня отправить собрался! А ни послать бы мне вас на хрен, товарищ Борщёв!

— Что скажешь? Я вот эту бумагу в стол подальше положу, — указал он на рапорт Швабрина. — А ты мне его отработаешь. Есть возражения?

И ведь понятная схема вырисовывается. Судя по всему, есть ось Нестеров — Добров — Крутов.

Начальник училища висит на волоске ввиду своего здоровья, но, возможно, ещё бодается с медициной и не факт, что уйдёт. Иначе бы Борщёв не переживал бы. Его итак прочат на место начальника. Тем более конфликт между ними подогрет выговором Швабре. Может, и то интервью было своего рода предвыборного ролика для Борщёва?

В полку у Доброва не всё гладко. Два инцидента, один из них и вовсе с внуком маршала Батицкого. Стул под ним тоже шатается. Видимо, не зря приезжал Василий Котлов. Наверное, прикрывал Геннадия Павловича в период работы комиссии. В смещении Доброва заинтересован Граблин.

Ну и напоследок, Нестеров. Тут всё понятно. Николаевич хороший лётчик с не самой хорошей репутацией. Постоянно ставит на место Швабрина и конфликтует с Граблиным. Уйдёт со старшего лётчика — освободит дорогу Швабре. Ну а дальше, как пойдёт у старлея.

Игра престолов, едрёна вошь!

— Родин! Чего задумался? На «губу» поедешь или как? — спросил Борщев, помахав перед моими глазами рукой.

— Викторович! Ты тут? — послышался за спиной хорошо знакомый голос. Открылась дверь и Борщев выпрямился в струнку. В кабинет вошёл Крутов, одетый в генеральскую шинель стального цвета и с папахой в руках. — О, Родин, а вы что тут делаете? — спросил генерал, подойдя ближе к нам.