Глава 16
Глава 16
За окном мелькающие огни фар проезжающих мимо автомобилей.
Прошу Сергея не включать музыку в салоне. Хочу тишины. Закрываю глаза и откидываюсь на спинку удобного кресла. Время от времени до меня доносится шелест шин по кашеобразному снегу и то, как на улице подавленно вздыхает ветер… Поднимаю руку и, рассматривая свое отражение в стекле дверцы, вытираю губы, пытаясь смазать с них следы чужих прикосновений. Не хочу их потому, что не имею на них права.
Слезы, внезапно, потекли ручьем, но глаза я держу открытыми, вдруг мимо меня, в отблесках мелькающих фонарей, промелькнет какой-то лучик надежды, а я, плача, его просто не замечу…
Патологически тянет на работу… До ломоты в пальцах хочу снова пролистать уголовное дело Олега, уже сейчас понимая, что ничего нового там для себя не найду, но, может быть, именно теперь настало время копнуть поглубже и начать следует не с вменяемой ему статьи УК, а с его первой судимости. Не просто так Исай упомянул, что первопричина разлада их мужской дружбы уходит своими корнями в период поздней юности… это отнюдь не невинная ложь, которая легко слетает с языка, не вызывая угрызений совести…
Очень просто заблудиться в дебрях всех этих всевозможных криминальных хитросплетений…
Неожиданно рядом со мной прожужжал мобильный, который Олег бросил мне, захлопывая за собой дверцу машины и решение многочисленных вопросов возникло прямо перед моими глазами, подмигивая мне ярким дисплеем. Я быстро сбросила входящий вызов, сразу набрала давно заученный наизусть номер и, подождав лишь пару длинных гудков… услышала знакомый командирский голос в трубке:
— Слушаю.
— Пап, приеду к тебе? — даже в этом простом вопросе чувствовалась усталость, которую я пыталась скрыть за спокойным тоном. — Не поздно?
— Конечно, приезжай. Я тебя твоим любимым чаем напою.
***
Ровно через час, с учетом вечерних столичных пробок и пятнадцатиминутного объяснения с несговорчивым Сергеем, я, как можно тише открывала скрипучую кованную калитку. В этот раз неслышно проскользнуть внутрь старого сада у меня не вышло. Мокрый снег громко хлюпал под ногами, и, поэтому, в холодном вечернем воздухе, отчетливо были слышны мои шаги.
Подойдя к старенькому крыльцу, не удержавшись, глубоко вдохнула морозный влажный воздух, пробуждающий сдержанные нотки многочисленных запахов обледенелой земли, и зажмурилась от нескрываемого удовольствия. Слышу, как скрипят деревянные ступеньки, по которым ко мне спускается папа, тут же вскидываю руки, обнимаю его за шею и звонко целую в щеку. Именно сейчас, в этот момент, в его медвежьих объятиях, вереница неразрешимых проблем больше не кажется мне такой серьезной, мир замирает… и, за долгое время, мне становится по-настоящему спокойно…
— Ну и куда ты влезла на этот раз? — пытается пошутить папа, за острословием вопроса стараясь спрятать от меня родительскую тревогу.
Боюсь признаться ему в своих неудачах и, больше всего, не хочу, чтобы он смог разглядеть в них мое профессиональное несовершенство. Я затихла в его объятиях, прислонившись к нему всем своим хрупким телом на несколько минут, показавшихся мне совсем короткими. Потом глубоко вздыхаю, стараясь подобрать нужные слова, но почти сразу понимаю, что ничего говорить не нужно, он и так все понимает, без слов…
— Милая, парадокс любого перфекциониста заключается в том, что обычно такие люди очень талантливы, но несчастны одновременно. Неудача — неизбежная часть и критически важный момент успешной жизни. Тот, кто побоится неудач, в конечном итоге не сможет реализовать и малой толики своих врожденных способностей. Или мы с тобой будем учиться на ошибках — или не будем учиться вообще. Именно неприятие неудачи побуждает перфекциониста принимать необходимые меры…
Я согласно киваю, все еще утыкаясь холодным носом в его горячее плечо и, наконец, слог за слогом выдавливаю из себя признание:
— Согласна, твоя теория мне подходит… — делаю небольшую паузу, и на выдохе продолжаю. — Пап, я облажалась.
— Нуу… — улыбаясь тянет он, и его голос растягивается, как пластилин, — это еще не так страшно…
— А это еще не все, — тут же, с иронией подхватываю я.
— Тогда в дом! — командует отец и шутливо провожает меня взмахом кухонного полотенца.
***
И только после десяти чашек горячего, мной выпитого, травяного чая, папа смог вникнуть во все тонкости и, описанные мной, хитросплетения уголовного дела. Конечно, я утаила от него первопричину резкой смены направленности моих действий, как следователя прокуратуры, и мое неожиданное решение проанализировать под совершенно новым углом зрения свою собственную, новую версию, он принял эмоционально-сухо, молча подливая мне из заварника свежую порцию ароматного чая.
— Уверена, — спросил он, — что твоего Козырева просто подставили? В данном, конкретном случае, стоит ли иметь эту «вишенку» на торте? Помнишь? Если доводишь до совершенства дело, которое можно оставить на нормальном уровне, то… только зря растрачиваешь свою энергию…
— И испытываешь терпение окружающих… — улыбаясь заканчиваю я, вспоминая его любимое изречение, но тут же продолжаю ответом на его вопрос, — Нет, ни в чем не уверена… но сомнения есть и именно они подталкивают меня к определенным вопросам, на которые я пока не могу найти правдивые ответы, а, значит, вина обвиняемого мной не доказана, поэтому сейчас представить это дело в суд я не могу.
— Хорошо. Завтра сделаем так, — сосредоточился родитель и нахмурил лоб, — иди на работу, но каждому, кто будет любопытствовать, в разговоре, как бы случайно, выдвигай версию, всегда отличную от предыдущей, о вновь возникших, пусть и незначительных, обстоятельствах этого дела. Так мы сможем проследить, кто из сотрудников следствия имеет «торговую связь» с Исаем. Если таковые есть — они себя обозначат.
— А как мы это узнаем?
— Так Исай сам выйдет с тобой на связь, если у него появится новая информация.
Соглашаясь с ним, не смогла скрыть зевоту. Прочитав мое сонное состояние, папа встал, и, собрав со стола полупустые чашки, кивнул мне в сторону небольшого диванчика:
— Постелю тебе на кухне…
Ложась, почти с головой укрываюсь шерстяным тяжелым одеялом, которое, из-за редкого использования, лишь слегка пахнет сыростью и плесенью, но, даже несмотря на этот незначительный дискомфорт, я чувствую себя по-настоящему дома. Телефон Козыря, который я зажала в своей руке, до сих пор трезвонит, поставленный на беззвучный режим, отвлекая меня от манящего сна, с каждым настойчивым входящим вызовом, только светящимся экраном. На дисплее написано: «Серый», но, судя по позднему часу, я отлично понимаю, что это Олег. Пытаюсь максимально игнорировать его упорство, но, то и дело открываю глаза, снова и снова всматриваясь в гневно-мигающий экран современного гаджета.
С очередным таким звонком, молча беру трубку и просто подношу ее к своему уху…
— Где ты? — рычит Олег и я, даже на расстоянии чувствую крайнюю степень его раздражения. — Почему не дома?
Я не могу сдержать тихий язвительный смешок, удивляясь его дерзкой самоуверенности…
— Серого из-за твой сумасбродной выходки на куски разорву! Разорву! Клянусь всеми богами, разорву! — я отчетливо слышала его рваное дыхание и то, как его зубы непроизвольно щелкнули. — Мила, не испытывай моего терпения! Его и так больше нет, с тех пор, как ты поселилась в моем доме.
— Не рычи попусту, — едва слышно, чтобы не разбудить чутко спящего отца, шепчу ему, — завтра приеду.
***
После длительного разговора с отцом и бессонной ночи раздумий планы на предстоящий день изменились.
Перехватив у папы второй комплект ключей от своей квартиры, заскочила домой до работы набегом, лишь для того, чтобы быстро переодеться. Вспоминая свою утреннюю вылазку, поморщилась от увиденной там картины: многодневный слой пыли покрывал всё и всё кругом делал заунывно-серым. Сейчас вспоминаю, как открыла шкаф, не удержавшись, потерла нос, а потом и вовсе чихнула, рукой пролистывая форменные блузки, висевшие на плечиках. С трудом поборола патологическое стремление привести порядок в квартире к идеальности и ровно в 10.00 я уже входила в двери своего служебного кабинета.
— Здравствуйте, Мила Львовна. Как вы? Где вы? — вопросы сыпались отовсюду, обезличенным эхом отражаясь от стен узкого коридора в большом здании прокуратуры, — На больничный уходили? Давно вас не было видно…
Молча, лишь приветственно кивая любопытным, я, успела забежать в приемную главы, к секретарю Лидии Михайловне, которая, укоризненно покачав головой, протянула мне копии документов из материалов судебного, теперь архивного дела Козырева.
— В следующий раз, Мила Львовна, большая к вам просьба все по закону делать. С официальным и мотивированным запросом в арбитражный суд, а не по звонку.
— Просто очень срочно! — на одном дыхании выпалила я.
— Следствие не терпит суеты, — бесстрастно парировала Лидия Михайловна. — Больше я с такой просьбой к новому начальству не подойду. И еще, папе вашему, Льву Владимировичу, передайте от меня низкий поклон с пожеланиями здоровья и долголетия.
— Спасибо, — я ответила ей с благодарным кивком… — Я обещаю, больше никаких нарушений.
Ещё раз кивнув своей спасительнице, я вышла в коридор, прижимая к своей груди неудобный ворох из пожелтевших от времени папок. Остановилась и, только закрыв за собой дверь приемной, перевела дыхание. В груди до сих пор гулко ухало сердце, отдаваясь в ушах, а от острого осознания своих противоправных действий и, бесспорно, неправильным путем добытых документов, пылали щеки. Именно в таком взволнованном состоянии меня и застал врасплох начальник подотдела Авраменко, появившийся передо мной, как будто из ниоткуда.
— Новое дело? — не поздоровавшись, бесцеремонно поинтересовался он, кончиком указательного пальца левой руки постучав по одной из картонных папок. — Предыдущее еще не довела, а тут опять подарок от начальства. На повышение тянут, а, Мила?
— Дело все то же и нового еще никто не давал, — спокойно ответила я, с течением времени больше не реагируя на предвзятое отношение некоторых из особо дотошных сослуживцев. Хотела обойти его, но в памяти остался отчетливый вчерашний разговор с отцом и я продолжила, — В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, следствие по делу Козырева будет продлено.
— А что так? — участливо поинтересовался коллега. — Насколько я знаю, там все и без тебя было доказано. Оставалось только его в суд направить.
— Значит, вы знаете меньше, чем я. — не удержалась и лишь слегка уколола собеседника, — Копать нужно глубже, Андрей Николаевич, тогда и вам замаячит заслуженное повышение…
По его дальнейшему молчанию, я поняла, что он проглотил мой выпад, поэтому я, обойдя его, пошла по длинному коридору, освещенному только маленькими лампочками, излучающими рассеянный белый свет, быстро поднялась по лестнице на пролет вверх и, с трудом удерживая в руках документы, едва смогла открыть ключом дверь своего кабинета, захлопывая ее за собой несильным ударом ноги.
Подойдя к письменному столу, плюхнула на его поверхность тяжелые папки и, склонившись над ними, тут же, не отходя, открыла самую первую из них…
Проглатывала считываемую мной информацию жадно, аккуратно пролистывая листы один за одним, дрожащими от любопытства пальцами, и это непривычное волнение, совсем не вязалось с тем идеальным профессиональным образом, которому я всегда стремилась соответствовать.
На страницах мелькали жуткие фотографии с места преступления…
Предъявленное обвинение в двойном убийстве и запрошенный прокурором приличный срок, несмотря на целый ряд смягчающих обстоятельств и полное признание вины…
Родная сестра шестнадцати лет… Насильники… Показания свидетеля обвинения со знакомой фамилией Исаев…
А также окончательный приговор суда — восемь лет, который так и не был обжалован восемнадцатилетним подсудимым…
Уже закрывая папку, еще раз вернулась к самой первой странице, где, с черно-белой фотографии, на меня смотрели глаза молодого парнишки, еще без смешанной с безразличием неприязни в них. От разочарования в идеальной, отработанной до автоматизма системе наказаний, сводило скулы. Вроде все именно так, как положено, без единого нарушения норм закона, но эта, отлаженная до автоматизма безупречность нашего правосудия, не прибавляла мне гордости, как и не оставляла места для других эмоций, кроме горького послевкусия от прочтения копий уголовного дела…
***
Привычка отдаваться своей работе целиком и полностью, вот и сегодня, сыграла со мной злую шутку… я даже не заметила, как пролетело время. Конец рабочего дня был мной давно пропущен.
Не вставая, устало откинулась на спинку неудобного, скрипучего рабочего стула и перевела взгляд в оконную прозрачность, разглядывая вечернюю темень. Почти сразу посмотрела на телефон, экран которого включился и показывал, что пришел еще один неотвеченный вызов, добавленный в кучу пропущенных за день. Утомленно, лишь на пару секунд, прикрыла глаза, собираясь с силами, а потом встала, захватив с собой ключ от кабинета, оделась и вышла в пустой коридор, не забывая закрыть за собой дверь.
Этаж был давно пуст.
Громко цокая высокими каблуками, я быстро спустилась по спящей лестнице и, подмигнув недовольному дежурному в вестибюле, который в ответ лишь покачал головой, выскочила на улицу.
На плечи давили ночные сумерки. Свежевыпавший снег заскрипел под ногами.
Приподняла воротник — холодный ветер забирался прямо под верхнюю одежду, и осмотрелась: прямо у входа стояла совсем незнакомая мне машина-внедорожник, около которой меня встретил Исай, вальяжно опираясь спиной на натертый до блеска кузов. Судя по снегу, припорошившему дорогую ткань мужского пальто, ждать ему пришлось довольно долго.
— Давно здесь? — я не смогла удержаться, чтобы не съязвить.
— Трудоголик — это диагноз, — безэмоционально высказался мужчина, в который раз поражая меня бесчувственностью своего тона. — Не хотите поужинать со мной? (3303c)
— Не хочу, — ответила я, категорично отвергая заманчивое предложение, от которого, голодными спазмами, моментально свело пустой желудок. — Вы приехали только за этим?
Это был риторический вопрос. И он и я, мы оба, прекрасно осознавали причину этой нежеланной нами встречи. Тактический ход с утечкой информации, который мы с отцом спланировали, оказался на удивление интересным, в определенной степени, предсказуемым, но очень определяющим и неожиданно быстро дал результат.
Стоя на значительном расстоянии, друг против друга, понимали: мне просто уйти сейчас — глупо, ему отпираться — бесполезно, сказать правду — можно, только к чему все это приведет…