Глава 20
Глава 20
— Я хочу, чтобы ты отвез меня домой…
— Я должен отвести тебя домой…
Мы произнесли это одновременно, а потом оба замолчали. Сразу услышала разницу в, казалось бы, общих фразах, резанувшую слух, как лезвием…
Я была неправа. Не стоило мне разговаривать с ним так… резко. Из-за неаккуратно и неразумно брошенных слов, мне и самой стало неприятно, словно я, исключительно по собственной инициативе и желанию, живьем, лоскутами сдирала с себя кожу. Но иначе — никак. Он оказался во всем прав. Ему, не привязанному ни к кому и ни к чему, очень легко срываться с места и идти на любой риск. Мне — совсем другое дело.
Его губы скривились в презрительной усмешке, как будто он сейчас ненавидел меня и весь мир.
Мы стояли друг против друга, а между нами была огромная пропасть, а еще его взгляд исподлобья, в котором сквозила тоска, сдобренная неприятием, и именно его глаза открыли мне истину — мы совсем не знали друг друга.
— Кем я была для тебя?
— Разве это сейчас так важно? Верь мне.
На мгновение он замер, ощетинившись, как настороженный зверь, внимательно всматриваясь в пустую сумрачную дачную улицу, и, сделав шаг в сторону, намеренно не касаясь меня, обошел машину спереди, быстро распахнул водительскую дверь и сел за руль. Прежде чем залезть в теплый салон автомобиля, я бросила последний взгляд на опустевшее старенькое крыльцо, припорошенное снегом, где еще совсем недавно стоял отец. Именно сейчас, в этот момент, я остро почувствовала, что неправильно прощаюсь с ним, глупо упираясь в свои принципы.
— Пап… — еле слышно произнесла я и с моих губ сорвалось облачко пара. — Прости…
***
Назад ехали все так же молча.
Нажимаю кнопку стеклоподъемника, и стекло послушно медленно ползет вниз…
Хотели что-то сказать друг другу, но слова замерли на губах, а встречный ветер, со свистом ворвавшийся в замкнутый салон, сорвал их, подхватил и унес в ночную темноту. Этот неожиданный порыв показался мне намного холоднее, чем он был на самом деле. Я словно заледенела. Взгляд бегло скользнул через лобовое стекло на дорогу, исчезающую под капотом автомобиля, и замер. Вполне разумно честно сказать ему о своих чувствах, но вот время для этого выбрано очень неудачно. Все, на что меня хватает сейчас, это нащупать руку Олега на современном джойстике переключения передач и безмолвно стиснуть ее…
Наши пальцы лишь слегка переплетаются, и он сжимает мою холодную ладонь в ответ.
Молчит.
Мне не нужно оглядываться назад, на заднее сиденье, чтобы увидеть там проклятые папки. Я и так отлично вижу их в отражении. От быстрой езды они символично рассыпались по салону, туда-сюда скользя по гладкой кожаной обивке, дразня меня теперь невозможным обещанием «развала» этого уголовного дела.
Меня выводит из себя не столько обрушение устойчивой конструкции своих принципов, сколько вот это ощущение беззащитности и невозможности что-то исправить, бессилия… моего абсолютного бессилия от покалывания которого, я чувствую только всевозрастающее внутреннее раздражение. Может быть потому, что белёсая пелена снежной крупы неслась нам навстречу и с ожесточением била в лобовое стекло, а может, потому, что именно сегодня я поняла: мне не спасти Олега.
Все мои героические намеренья вдребезги разбивались о тот неоспоримый факт, что он не хотел, чтобы его спасали…
Я задохнулась от жестокой правды!
Когда? В какой момент я упустила свои эмоции, дав им волю, и он стал для меня жизненно необходимым, нужнее воздуха?
«Верь мне…» — одной короткой фразой он снова смог перевернуть все вверх тормашками в моем сердце!
Возможно ли? Когда желание быть с ним, помочь ему пропитало меня всю, напрочь лишив возможности рассуждать разумно?
Больше всего я боялась, что мои чувства к нему невзаимны. Это первая, самая острая грань моего страха — отдать себя ему без остатка и остаться ни с чем… Эта призма из недоверия, из сомнений, мнительности, осторожности, подозрительности, выстроенная только мной и исключительно в своей голове, оказывается, имела очень много таких граней, разных, ярких, мешавших мне поверить ему.
Когда подъехали к моему дому, я молча кивнула Олегу, быстро вышла из машины, и, забрав свои папки с заднего пассажирского сиденья, тихо, до негромкого щелчка прикрыла дверцу. Прижимая их к груди, дошла до двери и, открыв ее, вошла в слабо освещенный общий коридор подъезда.
Не могла ожидать, что кто-то войдет за мой следом… испугалась.
Резко развернулась к преследователю, но когда в полумраке блеснули ярко-янтарные глаза, рвано выдохнула…
— Все не так, как тебе сейчас кажется…
Говоря это, он подтолкнул меня к стене и оперся о ее поверхность, по обе стороны от моих плеч, руками, словно заключая меня в тиски. Его явное неравнодушие теперь ощущалось мной почти на физическом уровне, когда он придвинулся еще ближе, меня притянуло к нему, как магнитом. Все, находившееся снаружи этого подъездного коридора, перестало для меня существовать, а мое тело потянулось навстречу к нему. Его желание, такое заразное, мгновенно передалось мне так быстро, что закружилась голова. Мои глаза непроизвольно закрылись и я глубоко вдохнула горький аромат полыни…
— Поцелуешь меня еще раз? — охрипшим голосом произнес он.
Я облизала вмиг пересохшие от желания губы и тогда он, поддаваясь порыву, первый, с жадным стоном, хищно впился в мой рот. Его поцелуй был ласковым, умелым, но, в то же время, с толикой агрессивности, ровно настолько, чтобы свести меня с ума. Я бросила папки себе под ноги и они, с глухим стуком, упали на пол, а я, с умоляющим полустоном схватила его за затылок, еще сильнее прижавшись к нему губами, притягивая его голову ближе к себе.
Мы так близко, что я пропускала через себя каждый удар его сердца, чувствуя, понимая, что сейчас оно бьется исключительно для меня…
Дрожу в его руках вовсе не от холодного недоверия, а от переизбытка чувств к нему, которые наполнили меня до самых краев.
Он отстраняется, пристально смотрит на меня, заключая мое лицо в свои горячие ладони и тихо шепчет:
— Верь мне!
***
Слежку я заметил сразу, как только мы выехали с полупустой парковки у прокуратуры. Нас неаккуратно «вели» до самой дачи и назад, всю дорогу вплоть до подъезда ее дома.
Она глупо приняла мою инстинктивную осторожность за холодную безразличность.
Во время вынужденной, но, оказалось, крайне необходимой поездки, в отражении на лобовом стекле я видел непонимание в ее глазах, глазах той, которая за такой короткий промежуток времени перевернула весь мой мир, поставив его с ног на голову. Она, только она, сумела оставить свои следы прямо в моем сердце, заставив его биться только для нее, ради нее. Бездумно она распахнула для меня дверь в свою душу… куда я вошел, не разуваясь, в своих дорогих ботинках, внеся на их подошвах всю пошлость и грязь настоящего криминала.
При всем своем желании уже не смогу пойти на попятный, не ранив…
Я, видел ее реакцию там, в полутемном подъезде, и понимал, что она не верит мне. Это недоверие било меня наотмашь, впервые, больно… и от этого нокаутирующего удара я еле устоял на ногах.
Не находя другого способа переубедить, я притянул ее ближе к себе и поцеловал. Горячо, жарко, раскрываясь, полностью обнажая перед ней свои настоящие чувства. Гладил шею, скулы, не отрываясь от ее губ, не давая ей ни малейшего шанса отвергнуть меня…
Но она уже и не думала сопротивляться мне, отвечая на поцелуй не менее яростно, страстно, пытаясь передать мне через соединение наших губ свой страх, разъедающий ее мозг.
Глупая… она еще не знает, что уже завладела моим сердцем!
***
Зашла в пустую квартиру и захлопнула за собой дверь.
Не включая свет, опёрлась спиной о стену коридора и сползла на пол, вытянув перед собой ноги, как тряпичная кукла. Папки снова выпали из моих ослабевших рук и бумаги веером рассыпались по пыльному паркету, но я уже не смотрела на них. Устало прикрыла глаза и расслабилась. Еще бы не думать о том, что мои губы до сих пор горят от полынной горечи последнего поцелуя…
Как и во сколько я переползла на диван, вообще не помню. Проснулась все с той же свинцовой усталостью, с которой уснула. Солнечные лучи, бьющие в незашторенные окна, доставляли мне дополнительный дискомфорт. Потянулась, разминая затекшие мышцы, и тело закололо от длительного пребывания в однообразной позе. Бросила взгляд на небо за окном, прикидывая время до начала рабочего дня и с непроизвольным стоном села на край дивана.
Лишь спустя пару чашек крепкого эспрессо, я более-менее пришла в себя. Приняла душ и, пока быстро листала в шкафу форменные блузки, подбирая более соответствующую своему сегодняшнему пораженческому решению, у меня было время еще раз обдумать сложившуюся патовую ситуацию. С утра она выглядела еще более неприглядно, чем накануне вечером. Гордость глубоко внутри меня беззвучно рыдала, но это уже совершенно ничего не меняло, скорее мешало…
Ровно в 10.00 я входила в двери своего служебного кабинета.
Остановившись в проеме, скорее по привычке, чем по необходимости, окинула взглядом стол, книжные полки в открытом шкафу. Подошла к нему, проводя пальцем, разгоняя налет однодневной пыли на его гладкой поверхности и разочарованно качнула головой, в сотый раз укоряя себя за упущение. Несмотря на то, что я только что зашла в помещение, окно манило меня, предлагало выглянуть, узнать, что происходит там, за серыми стенами прокуратуры… а там, все те же тяжелые снежные тучи, что и вчера вечером, только пришли они теперь сюда, притащив за собой непогоду…
Прекрасно понимаю, что нет смысла оттягивать неизбежное, поэтому, подхожу к своему письменному столу, ловко выуживаю из ящика чистый лист бумаги и, склонившись, пишу заявление начальству о самоотводе по делу Козырева.
Решительно ставлю дату и размашистую подпись.
Быстро собираю все, заранее подготовленные мной документы, для передачи этого дела другому следователю и выхожу, но почему-то останавливаюсь в дверном проёме… еще раз беглым взглядом окидываю кабинет — все ли прибрано, нет ли чего лишнего на письменном столе. Я никогда ничего не забываю, но проверить все еще раз вошло у меня в привычку.
На выдохе закрываю за собой дверь…
Молча, лишь приветственно кивая встречным коллегам, я иду в приемную главы, где меня встречает бессменный секретарь — на удивление взволнованная Лидия Михайловна. Она, всегда предельно безэмоциональная, сейчас беспокойно ходит из угла в угол, заламывая руки.
— Добрый день, — прочистила горло я, немного теряясь. — Не вовремя?
— Ой, Мила, не знаю… — нервно кусая губы, отмахнулась она. — Ничего пока не знаю!
— Мне бы заявление подписать… — настояла я, понимая всю неотложность своего решения, и настороженно покосилась в сторону закрытого прокурорского кабинета.
— Давай свою бумагу, — она сжала свои губы в знак снисходительности и протянула за ней жилистую руку, — попробую зайти.
Деликатно постучала в высокие распашные двери, услышала негромкое «войдите» и скрылась за ними, быстро проскользнув в начальственный кабинет, оставив меня одну…
Я бездумно подошла к письменному столу, что был прямо напротив двери, где принялась разглядывать канцелярские украшения, в ожидании быстрого возвращения Лидии Михайловны, с подписанным для меня «приговором». Своим заявлением о самоотводе я собственноручно разрушала свою карьеру, все то, что далось мне с таким трудом. Отойти на шаг назад было неприятно, но я все равно не жалела о принятом решении. Радовало только одно: решение это было мое собственное, а не приказ, навязанный мне начальством.
— Мила, зайди…
Лидия Михайловна встала у приоткрытой двери, придерживая ее для меня, и потупила взгляд, явно нервничая, поджимая пальцы своих рук.
Мне не раз приходилось бывать здесь, в бывшем кабинете отца, поэтому, я решительно прошла мимо нее внутрь…
К моему удивлению, не так давно назначенный прокурор, был там не один. На одном из двух стульев, напротив начальственного стола, сидел оперативный сотрудник из управления службы собственной безопасности. Второй, стоял у окна, слегка сдвинув пыльную штору длинными пальцами, рассматривая что-то снаружи, крайне любопытное на его взгляд.
— Доброго дня, Павел Дмитриевич, — нимало не смутившись, бегло проговорила я. — Мне бы только заявление подписать.
Оба сотрудника ОСБ, разом, повернули свои головы в мою сторону, затем, поднявшись со стула, один из них сухо отчеканил:
— Мила Львовна, вы принудительно отстранены от следствия по вверенному вам уголовному делу Козырева, потому, что обвиняетесь по статье 286 УК РФ. А именно — превышение должностных полномочий. — Тишина вокруг начинает резать слух. — Пока только по этой статье. А по итогу служебного расследования время покажет… Сейчас сдайте все документы, дела, а потом пройдем в ваш кабинет, где, в присутствии понятых, будет проведен обыск.
***
Вот уже битый час я была вынуждена сидеть на самом краешке своего стула, выпрямив спину и положив руки на колени… словно провинившаяся школьница в кабинете директора. А вокруг меня царило оживление, и кипела нудная работа оперативников…
Они очень быстро нашли и привели двух бесцветных личностей, почти обезличенных, неопределенного возраста, которых я здесь раньше никогда не видела. По всей видимости, подготовились и понятыми запаслись заранее. Долго и монотонно разъясняли мои права, а потом, шустрые сотрудники из управления службы собственной безопасности начали все переворачивать вверх дном. Действовали они очень профессионально и умело: сантиметр за сантиметром осматривая мой письменный стол, вытряхивая все содержимое из выдвижных ящиков и шкафов, пролистывая и скидывая с полок, прямо на пол, книги, многочисленные папки с документами, ища там мои заметки и записи…
То и дело они подходили друг к другу и тихо перешептывались межу собой, оглядываясь и бросая на меня сочувственные взгляды. Все бы ничего, но по этажам уже поползли сплетни, и, за моей спиной, теперь постоянно громко хлопала дверь, когда очередной любопытный коллега просовывал в дверной проем свою голову.
Шли часы… И вечерние сумерки вперемешку с полутьмой уже поползли по небольшому кабинету, хозяйничая по углам. Где-то там, уже в который раз, скрипнули дверцы шкафа, а в комнате стало светлее, будто кто-то зажёг лампу на потолке…
Все это время я держала телефон в руке и, то и дело, проверяла время, а в голове вертелась единственная мысль — мне необходимо позвонить папе. Но я не звонила, продолжая терпеливо дожидаться окончания унизительного обыска.
— Так-так, Мила Львовна… Следовало ожидать…
Я резко встала, чтобы встретить врага лицом к лицу, и повернулась к вошедшему, скрестив руки на груди. В кабинет, без стука открыв дверь, вальяжно ввалился Авраменко.
— Вы что-то здесь забыли, Андрей Николаевич? — едва сдерживая себя, спросила я. — Или хотите помочь?
— А им, — он кивнул в сторону оперативников, продолжающих копаться в моих бумагах, — моя помощь не нужна. Пришел сказать, что дело по Козыреву передали мне… — он подошел ближе и показательно стукнул папкой с бумагами по столу, отчего я вздрогнула, — и я начал готовить его в суд. Это же вы намеренно затягивали следствие и, как оказалось, дотянули, но только себе на уголовную статью.
— Эту статью еще доказать нужно! — парировала я, поднимая вверх подбородок, смотря ему прямо в глаза. — Никаких весомых доказательств в превышении мной должностных полномочий у меня не найдут. В этом я уверена. Если только вы, Андрей Николаевич, заранее не позаботились об этом!
— Зря, ох зря, Мила Львовна, вы сейчас обвинениями бросаетесь! Не в том вы положении… но в одном вы абсолютно правы: бумажек здесь никаких не найдут.
Он сделал значительную паузу и продолжил:
— Да и не нужны они, ведь ваша связь с подследственным Козыревым уже установлена, поэтому, тут и доказывать особо уже нечего. Все и так понятно — вы умышленно затягивали уголовное дело исключительно из своих личных мотивов.
Я сглотнула и, едва держась на ногах, отступила на шаг назад, опираясь на стол, следя за хитро бегающими глазами своего оппонента.
— Признайтесь, — продолжал он, — вы, Мила Львовна, эту игру с Козыревым проиграли. По большому счету, он вас сделал. Свою партию он отыграл красиво, используя ваши чувства в полной мере для достижения своих целей. Я сразу предупреждал начальство: не бабе это дело вести, но кто бы меня слушал, когда у вас такой родитель за плечами!
Я не слышу его. Точнее, слышу, но никак не могу вникнуть в суть сказанного им. Разбирала отдельные слова, и они казались мне знакомыми, но я не могла выстроить их вместе и понять смысл…
Я с трудом пытаюсь убедить себя, что этого не может быть! Может, говорит мне ехидно другой голос, еще как может!
«Использовал» — так и вертится на кончике языка, но почему-то никак не желает укрепляться в моем сознании.
Я так нервничала, что не замечала, как подписывала бумаги, которые по всему письменному столу по очереди разложили для меня сотрудники ОСБ. Судя по тому, что понятых уже отпустили, этот длинный день, наконец, подошел к концу.
— Это все? — устало спросила я.
— Да, — сухо ответил один из утомлённых оперативников. — Целесообразности задерживать вас нет, но, пока длится следствие, не покидайте пределы города.
Оба вышли из кабинета, деликатно прикрыв за собой дверь, словно это не они ворвались сюда без приглашения и, с лихорадочным рвением, бесцеремонно перевернули здесь все вверх дном. Я в полной растерянности осталась стоять одна посреди неимоверного бардака, и, от пережитого стресса, не могла узнать ни одну из разбросанных по полу книг, хотя каждая из них принадлежала мне.