Глава 21
Глава 21
В свою пустую квартиру я, несмотря на позднее время, добиралась пешком, не спеша, торопиться теперь мне некуда…
Зашла в подъезд. Никто, из ранее вернувшихся по домам соседей, свет почему-то не включил, поэтому там было сумрачно, только сквозь узкие окна пробивался бледный луч луны… зимой темнеет рано. Он стелился мне под ноги, прямо на бетонные ступени, окрашивая их в серебристо-серый. Стояла тишина. По лестнице я поднималась все так же неторопливо, ступенька за ступенькой, то и дело поправляя теперь пустую сумку, всю дорогу до дома соскальзывающую с моего плеча. На лестничной площадке третьего этажа, около моей двери, прямо на ступеньках, непривычно ссутулившись сидел папа…
Я подошла, села рядом с ним, прислонилась к нему, положила голову ему на плечо, и затихла. Запах родного человека тут же окутал меня, глубоко проник под кожу — прямо в сердце, и вся внешняя сдержанность, которой я обычно так гордилась, рухнула прямо мне под ноги, вдребезги разбившись о суровую реальность. Я повернула голову, по-детски, носом уткнулась в его шею и слезы, разом, хлынули из моих глаз. Заплакала так, как не плакала даже в детстве: нескромно рыдала в голос, некрасиво, до хрипоты, до соплей. Наверное, впервые в жизни я не стеснялась такого проявления своих чувств и орала, переполошив весь подъезд, крепко зажмурив глаза до тех пор, пока не заныли веки.
Из своих квартир повыходили соседи. Кто-то качал головой, некоторые тихо перешептывались друг с другом, были и те, кто лишь высунувшись, в глубокой задумчивости сразу прикрывали за собой двери. Только тогда, когда мой плач перешел в судорожные всхлипы, я поняла, что умудрилась закатить настоящую истерику на глазах у посторонних.
— Тихо, тихо, — шептал мне папа на ушко, — а то ты всех соседей распугаешь!
— И пусть распугаю! — буркнула я, шмыгнув носом.
Сквозь слезы смотрела на чисто выметенные бетонные плитки подъездной площадки под своими ногами, и отчаянно жалела себя. С первого дня нашего знакомства с Олегом, там, в мрачных стенах СИЗО, странное ощущение тревоги не покидало меня. То самое чувство, будто я попала в опасный водоворот событий, который затягивал меня внутрь со страшной силой и, как оказалось, все мои отчаянные попытки выбраться оттуда были изначально бессмысленными. Именно Олег все сделал правильно. Он нырнул в самый эпицентр и постарался вытолкнуть меня, но я сопротивлялась. Оказалось, что бороться со стихией интриганства и беспринципным карьеристом — лишь напрасная потеря сил.
— Ты должна это пережить. Просто взять и пережить, — продолжал шептать мне папа. — Для начала, сегодняшнюю ночь. Ты должна взять себя в руки и найти в себе силы прожить до утра. А утром, постараться протянуть до вечера. Ну а следующим вечером — просто уснуть…
Слушая его, я всхлипнула и затихла, а он продолжал обнимать меня, гладя по волосам, и повторял:
— Милая, тебе необходимо принять все, что с тобой произошло и еще произойдет, для того, чтобы извлечь из всего этого новый жизненный урок. Когда мне тяжело, я всегда напоминаю себе о том, что если я сдамся, то станет легче, но лучше не станет.
Папа встал и потянул меня за собой, вынуждая подняться. Нашарив ключи от квартиры в моей сумке, открыл дверь и отступил, пропуская меня внутрь. Уже дома, стаскивая с моих одеревеневших плеч пальто, он укоризненно покачал головой, разглядывая слой пыли, покрывающий каждую поверхность просторного, когда-то идеально чистого коридора.
Помогая мне снять ботильоны, осторожно поинтересовался:
— Когда ты в последний раз нормально ела?
Мне очень хотелось соврать ему, но проницательный взгляд хмурого родителя не дал мне этого сделать.
— Вчера, — выдавила я. — Кажется…
— И что ты ела?
Я побледнела и отвела взгляд. На самом деле я только собиралась съесть бутерброд с сыром, черствый кусок которого нашла в своем практически пустом холодильнике, но и этот кусок не полез мне в горло, поэтому, я ограничилась только горячим чаем.
— Вот что, Милая, — решительно произнес отец, прервав затянувшиеся молчание. — Для своего Козырева ты постаралась сделать все, что было в твоих силах. Из достоверных источников я знаю, он в порядке, насколько это вообще возможно. Сейчас под угрозой вовсе не он, а ты, твоя дальнейшая жизнь и рассыпавшаяся как карточный домик карьера. Судя по тому, что ваша связь с подследственным была установлена и доказана, тебя ждет следствие, потом суд. Поэтому я прошу тебя отбросить уголовную романтику и не поддаваться эмоциям. Только тогда, когда ты сможешь хладнокровно действовать, мы быстрее и с меньшими потерями сможем выйти из этой непростой ситуации. — Секунду помолчав, он добавил совсем другим тоном: — И, если ты хочешь выстоять, тебе нужно нормально питаться, а для начала, хорошенько выспаться.
— Пап, а Олег? — тихо спросила я, боясь его ответа.
— Козыреву еще с утра, по ходатайству нового следователя Авраменко, суд сменил меру пресечения на содержание под стражей. Он в СИЗО. Ты прекрасно знаешь, что он бандит, и должна понимать, что он сядет в любом случае.
***
Первая пара недель пролетела в один миг.
Пару раз за время служебного расследования мне все-таки пришлось приехать в прокуратуру в управление службы собственной безопасности, чтобы дать дополнительные разъяснения. Там же, краем уха слышала, что основным обсуждением в оживленных коридорах до сих пор являлось мое громкое отстранение от резонансного уголовного дела. Причины моего отвода были понятны и не вызывали сомнений. Формально считалось, что я вышла из образцового ряда сотрудников следствия прокуратуры лишь на время, но всем было ясно, что после такого случая, мое возвращение в строй маловероятно.
За все это время Олег так ни разу и не вышел со мной на связь. Я прекрасно знала, что даже в наглухо закрытых стенах следственного изолятора у него такая возможность была, но, видимо, не было желания. Гнала от себя прочь слова, брошенные мне в лицо Авраменко о том, что эту игру с Козыревым я проиграла, но они уже глубоко проникли в мою, и без того истощенную, нервную систему.
«А много ли я сделала ошибок в своей жизни? … Наверное, — нимало…»
Но все они были исключительно моим выбором, о котором я не должна жалеть и не пожалею. Пусть и эта игра будет моей очередной ошибкой…
Наверное, каждый из нас знает то самое гадливое чувство, когда ты сболтнул какую-то глупость, проходит всего секунда, и ты уже жалеешь о сказанном, а изменить уже ничего не можешь. Вот именно такое чувство я испытала тогда, когда решила затянуть с уголовным делом Олега, проигнорировав его самую первую просьбу отойти в сторону. Сейчас я отвечала за свое упрямство и видела собственными глазами, как все вокруг меня рушится и летит к чертям, поэтому я должна принять эту ответственность за последствия сделанного мной выбора.
Я призналась в превышении своих должностных полномочий, постаравшись снять с Олега дополнительные подозрения, разъяснив все следствию так, будто я преследовала исключительно свой личный интерес в том деле.
Да, я проиграла эту игру с Козыревым и падаю в бездонную пропасть, только падаю туда одна. И это даже хорошо, что я не тяну Олега за собой…
«Благородно? … Еще не знаю.»
Но, если быть объективной, из-за моего нежелания вовремя отступить, теперь мы оба оказались на самом дне.
«Так кому из нас я сейчас делаю лучше своим мнимым благородством?»
Вопросов много, ответов нет. Именно за ними я теперь почти каждый день езжу на кладбище, к могиле Ирины Козыревой, в надежде столкнуться там с всезнающим Маратом Исаевым, но эта встреча всё никак не случалась. Может, оно и к лучшему, что так… Но я продолжаю верить, что каждый такой человек появляется в нашей жизни именно в тот момент, когда он крайне необходим нам, поэтому стою там и терпеливо жду его, опираясь руками о могильную ограду, сжимая обледенелые кованные прутья своими горячими ладонями.
С каждым часом, проведенным здесь, мои уши всё более привыкали к тишине этого кладбища, полной звуками: где-то неподалеку, в стороне хрустнула ветка, над моей головой противно закаркала ворона, тоскливо завыл ветер, и его эхо плавно заскользило меж ухоженных могил…
Я не озиралась по сторонам, но все равно сразу почувствовала, что уже не одна, тем не менее, резко вздрогнула от неожиданного вопроса, прозвучавшего около моего уха:
— Что привело вас сюда, Мила Львовна?
Тут же обернулась к говорившему. Небольшой букетик свежих ирисов в его руке сразу притянул мой взгляд своим несоответствием: ярко-фиолетовое пятно на фоне мрачно-бесцветного кладбищенского убранства. Тонкие лепестки нещадно трепал ветер, бешеным темпом приближая преждевременную гибель нежных цветов…
— Я не при исполнении, поэтому давайте без громких отчеств. Я искала встречи с вами, Марат.
Молодой мужчина будто не слышал мой ответ. Оставив букет на могиле, он зачерпнул полную пригоршню снега и бережно «умыл» памятник, а потом, выпрямившись, несколько долгих минут молчаливо смотрел на то, как свежие потеки бегут по гранитной плите, прямо по щекам юной девушки, которая неотрывно смотрела на нас с искусно нарисованного портрета…
Я нисколько не удивилась, когда вновь увидела его лицо: с безупречными чертами, не выражающее абсолютно ничего, со взглядом совершенно пустых черных глаз, устремленных на меня. Он стряхнул рукой и, достав из внутреннего кармана дорогого пальто белоснежный платок, вытер им ладонь. Многим людям всего несколько минут неловкой тишины собеседника в разговоре кажутся неудобными, даже непонятными, но для меня молчание — еще какой ответ, иногда похлеще любых слов…
Он посмотрел на меня с глухим отчаянием, и я все поняла — Олегу, несмотря на мои признательные показания, дадут по максимуму… лет двадцать.
— Марат, прошу вас передать Олегу от меня записку, — трясясь от холода, замерзшими губами шепнула я. — Я знаю, вы можете.
— Мила, если бы Козырь хотел, то давно вышел бы с вами на связь. Это для него не проблема. Если он молчит, значит на то есть причины.
Он развернулся и сделал пару шагов в сторону почти занесенной снегом тропинки, ведущей к выходу с кладбища, оставив меня одну, но я догнала его и схватила за руку, останавливая, дрожащим голосом повторяя ему свою просьбу.
— Вы до сих пор не простили его? Именно поэтому не хотите мне помогать?
— Да, у него были свои причины меня ненавидеть, а у меня свои, но наши, даже такие значительные разногласия не смогут повлиять на мое решение помочь ему… если он согласится принять эту помощь.
От брошенной мне правды у меня перехватывает дыхание, однако я продолжаю крепко держать его за рукав, не разжимая кулак. Он снисходительно смотрит на это настойчивое соприкосновение и резко выдыхает:
— Черт с вами! Пишите!
Я быстро нахожу в кармане своего пальто почти исписанный блокнот, выуживаю ручку и, погрев ее своим дыханием, озябшими от холода пальцами пишу:
«Олег, учти, безысходность у нас с тобой одна на двоих… и делить мы ее будем поровну!»
Если я для себя приняла такое решение, значит, нахожу в себе силы ввязаться в это, пройти весь этот путь осознанно, с самого начала, прекрасно понимая, что ждет меня впереди…