Глава 22
Глава 22
Прошла еще неделя, и еще две — Олег так и не ответил мне.
Я перестала спать. Могла только думать и страдать, а потом углубляться в пространные размышления о том, как еще можно усилить свои страдания. У меня появилось много свободного времени для наслаждения своим самокопанием, и я потеряла себя в мыслях. Перестала различать день и ночь. Мне казалось, весь мир отвернулся от меня, что все вокруг осуждают меня.
Возможно, я изначально все сделала не так, и служебную карьеру надо уметь строить со знанием всех грязных интриг и сложных игр, а начинать надо с обворожительной улыбки и покорности в глазах перед вышестоящим начальством. Я же начала с переворачивания больших объемов работы и конфронтации со старшими коллегами не думая, что некоторые из них будут действовать исподтишка.
***
Следствие по моему делу шло месяц.
Несмотря на заявление о грубых нарушениях, фальсификации доказательств и мои частично признательные показания, избежать суда мне не удалось…
В этот день я одевалась с особой тщательностью. Мой образ должен соответствовать тому, что мне предстояло быть главным задействованным лицом в судебной игре со всей ее показательной парадностью. Заседание было закрытым. Любопытная публика не допускалась на эту государственную забаву, и это, на мой взгляд, было справедливо: чиновники не должны обнажать перед народом свои преступления. Лишь отец заранее позаботился о том, чтобы получить разрешение на свое присутствие в зале заседаний у кого-то из вышестоящего руководства. Я сидела, сложив руки в замок перед собой на столе и, повернув голову к полупустым стройным рядам скамеек для посетителей, смотрела только на него.
Пульс у меня был стабильный, и я абсолютно не нервничала, хотя то место, в котором я оказалась, не располагало к внутреннему спокойствию.
Несмотря на зимний холод снаружи, в небольшом зале районного суда было душно, и железные решетки с внутренней стороны единственного небольшого окна давали четко понять, что его здесь никогда не открывают. Все как везде, стандартная дешевая мебель для залов судебного заседания: стол судьи и секретаря, еще пара для представителей сторон и старорежимная железная клетка для обвиняемых в углу. За годы своей работы я была знакома и с гораздо худшими условиями: далеко не везде имелся весь комплект положенной мебели, и участники процесса, зачастую, были вынуждены раскладывать свои толстые папки с документами прямо на скамейках для посетителей, а «писать на коленке».
Тут же у дверей, в ожидании продолжения процесса, стояли и заметно скучали двое конвойных. Один из них не по уставу облокотился спиной о стену и постоянно нескромно зевал, даже не пытаясь прикрыть рот рукой. Другой поглядывал в сторону молоденькой секретарши, которая ковырялась в своем телефоне, видимо, переписываясь с кем-то, потому что ее мобильник периодически громко жужжал на весь зал, издавая звуки входящих смс сообщений. Сидевший напротив меня, затянутый в синюю форму прокурор, производил впечатление человека, не погрязшего в коррупционных схемах… хотя, наверняка, это были исключительно мои умозрительные предположения. Судья, в ожидании нового свидетеля обвинения, уныло пялился на мрачные стены, вместо того, чтобы открыть мое дело для внимательного изучения.
Скука в закрытом помещении была практически осязаема…
Неожиданно дверь распахнулась, и в зал суда вошел Олег, а следом за ним двое новых конвоира, которые проводили его прямиком в железную клетку и уже там сняли с него наручники. В моем направлении он бросил лишь один короткий взгляд, когда проходил мимо.
— Олег Александрович Козырев, вам нужно повторно разъяснять права и обязанности свидетеля?
— Нет.
Я невольно задержала дыхание, услышав знакомый бархатный голос, от которого сердце пропустило удар…
— Вы предупреждены об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний?
— Да.
— Если все формальности соблюдены, то мы, наконец, можем продолжить! — оживился судья. — У суда имеется к вам ряд вопросов.
Олег отвечал по существу. Я смотрела на него, широко открыв глаза потому, что я видела, но совсем не узнавала его: он был максимально холоден, сосредоточен и полностью включен в судебный процесс, ничего не забывал и не добавлял к сказанному, в отличии от меня.
Я не прислушивалась к стандартным вопросам судьи и односложным ответам Олега потому, что отлично понимала: его показания нужны лишь для официального протокола. Никто их в расчёт не возьмёт. Обычно, показания таких свидетелей, как он, находящихся под арестом, проходящих обвиняемыми по другому, гораздо более серьезному уголовному делу, лишь монотонно зачитывают, не вызывая очно на само заседание, но, видимо, о его личном присутствии здесь и сейчас кто-то похлопотал. Признайся он сейчас в нашей интрижке или промолчи, откажись — решение судом уже принято. Именно поэтому судья монотонно задает вопрос за вопросом, практически не вникая в ответы, едва сдерживая зевоту…
Следствие по моему делу было проведено, оперативниками собрана доказательная база, пусть и со значительными нарушениями, которые суд сейчас может принять во внимание и только это может повлиять на результат обвинительного приговора. Он будет в любом случае.
Олег это знает. Это знаю я. Это знают все, присутствующие в зале суда, поэтому я могу наблюдать за тем, как иронично-снисходительно на меня посматривает прокурор… терпеливо дожидаясь окончания допроса никому не нужного свидетеля.
Из раздумий меня вырвал очередной вопрос судьи.
Я перевела взгляд на Олега, который пристально посмотрел мне в глаза и чётко произнёс:
— Никаких отношений между нами не было. Только вынужденное знакомство с ней, как со следователем прокуратуры, ведущей мое уголовное дело. Может, от силы пару раз за месяц столкнулись в следственном изоляторе, когда она приходила на очередной допрос, и один раз в зале суда, на изменении мне меры пресечения — вот и все отношения. Она третья за весь ход следствия по моему уголовному делу, а если взять в расчёт однотипную синюю форму, в которой они ходят, то для меня все три вовсе одинаковые. Я ее даже не помню.
Довольный судья громко хохотнул…
Боль… Она скручивает мои внутренности, но мне отступать некуда, и я упрямо, неотрывно смотрю на Олега. Здесь совсем не место и не время демонстрировать на публику свои эмоции.
В памяти сразу всплывает фраза Авраменко: «Свою партию он отыграл красиво, используя твои чувства в полной мере для достижения своих целей…» … А еще Марат Исаев, который убеждал меня, что Олег сам не хочет выйти со мной на связь: «Значит есть причина…».
«Значит есть причина» — сразу уцепляюсь за эти слова, но обдумать их смогу потом.
Не сейчас. Не в эту самую минуту, когда разум отказывается верить в происшедшее, а сердце ноет от боли и я изо всех сил стараюсь сдержать эмоции, чтобы выглядеть равнодушной…
Что бы там ни было, он вот так, грубо, просто в одну секунду, взял и вычеркнул меня из своей жизни! Выкинул, словно меня в ней никогда и не было!
«Может я, действительно, зря ищу причину? Может быть все, как он сказал, на поверхности, и я для него — рядовой следователь, одна из многих, которая была выброшена им сразу, как только оказалась ему бесполезна?»
Но ведь таким, как я, обезличенным блюстителям закона не должно быть больно! Мы же равнодушны к искалеченным судьбам людей, хладнокровны и бесчеловечны, поэтому не должны чувствовать даже малой части той боли, которую я сейчас пропускаю через себя. Внутри меня все буквально умирает по кусочкам, клетка за клеткой, сгорает в огне услышанных грубых слов, оставляя после себя лишь пепел, выжигая на моем сердце его имя…
***
В неподвижной тишине судебного зала мой ответ прозвучал резко и хлестко, как пощечина.
Купленный мной судья неприятно громко хохотнул и с наигранным сочувствием посмотрел на Милу… а я с трудом поборол искушение отдать приказ и встретить его на выходе выстрелом из обреза в наглую рожу.
Я тоже неотрывно смотрел на своего Воробушка и видел, как еще несколько минут тому назад, до того, как я осознанно причинил ей боль, она тешила себя обманчивыми иллюзиями, наивно полагая, что я не буду осужден за свои преступления. Все это время она смотрела, но видела меня не безжалостным хладнокровным убийцей, а все тем же молодым парнем в состоянии аффекта, отомстившим насильникам своей сестры.
Почему она так и не захотела увидеть во мне преступника?
Ответ на мой вопрос лежал на поверхности: потому, что ее ввело в заблуждение то, самое первое уголовное дело в отношении меня. Постыдная правда заключалась в том, что она поверила в мою невиновность тогда, и борьба за мое освобождение сейчас обрела в ее глазах только ей ведомый идейный смысл. Каким-то необъяснимым образом в ее голове уживался закон и беззаконие. Стремясь вырвать меня из стальных лап сурового правосудия, она продолжала цепляться за веру в то, что я стал для нее эдаким благородным мстителем, и, все это время, она пыталась восстановить только ей понятную справедливость, воюя одна против целой системы.
Я знал, что мои показания никому не интересны, как смогли бы обойтись и без моего появления в зале суда, но я организовал его намеренно, для того, чтобы Мила смогла услышать и увидеть самолично мое истинное лицо преступника, чтобы отвернуть ее от себя.
Куда ей за мной?! На «двадцатку», что мне светит? И всю свою жизнь ездить вслед за мной из лагеря в лагерь?
А ведь все начиналось, как игра, такая злая игра… и окончание для этой игры мной планировалось совсем другое…7d423c
Мне было до отвращения скучно в СИЗО. Стоило заняться решением своих проблем, но в мои мысли неожиданно вмешалась она — молодая девчонка, вся такая правильная, которая на свою беду сумела привлечь мое внимание. Даже в строгих условиях содержания в следственном изоляторе мне было позволено всё, но этого всего не хотелось, а каждый прожитый там день я стал думать только о ней и о том, насколько она может быть мной испорчена…
Я осознанно манипулировал ее эмоциями, эгоистично использовал ее слова, умело управлял ее поступками.
А потом злился…
На самого себя, на нездоровый интерес, проявленный к этой… девке…, а в голове снова и снова возникала мысль об играх с ней… Так захотелось узнать, сколько времени мне понадобится, чтобы окончательно сломать ее. День? Неделю? Месяц? Насколько хватит ее твердости, слепого упрямства и веры в правоохранительную систему?
Я очень азартен. С юности я прекрасно играл в шахматы и всегда в уме мог просчитать всевозможные ходы и будущие события, но в этот раз ошибся… что послужило тому виной, я не знал, видимо, это чувства к ней, что воровато смогли пролезть мне под кожу… Впервые за десять лет я подавился от эмоций, которые на меня обрушились, и желание быть с ней ожесточённо боролось с собственной желчью и давшими трещину криминальными принципами.
Мы не имели права быть вместе!
Когда просил ее верить мне, верил сам, что я обязательно вытащу нас из той ситуации, в которую затянул ее осознанно, преследуя только свои собственные эгоистичные цели. Сейчас же, спустя прошедший месяц, я понимаю, что ее я спасти смогу, но только ее одну, не себя. В последнее время именно поэтому пытался оттолкнуть ее от себя, не звонил ей, хотя мог, не писал, не читал записку от нее. Она до сих пор так и лежит у меня в кармане — свернутый вчетверо листок из маленького блокнота с оборванным краем…
Закрыться бы от нее, крепко зажмуриться, чтобы больше не видеть глаз этих серых, бездонных… но я продолжаю безотрывно смотреть на нее, а она глядит в ответ, будто тонет… Странная. Не похожая ни на кого. Мое душевное спасение.
Гремит замок «клетки» для подсудимых, и я на автомате протягиваю руки конвойному, чтобы тот защелкнул наручники у меня на запястьях. По узкому проходу иду до выхода из зала заседаний, уже зная заранее предоплаченный мной для нее щадяще-мягкий судебный приговор. Поравнявшись с отцом Милы, незаметно для всех коротко кивнул ему в знак уважения, совершенно не ожидая, что он вдруг встанет, перегородив мне дорогу. Лишь несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза и я осознаю, что он меня понял, он все понял…
А Лев Владимирович решительно поднимает свою руку и протягивает ее мне для рукопожатия:
— Рад был познакомится с тобой, Олег Козырев.
Его ладонь горячая, мозолистая — ладонь настоящего все еще сильного мужчины; пожав мою, он тут же ее выпускает и в тишине зала громко звякают наручники…
Подходя к двери останавливаюсь и жду, пока конвойный откроет ее и разрешит мне выйти. Спиной чувствую пристальный взгляд и хочу на мгновение обернуться, но с трудом сдерживаю порыв, потому, что не имею права давать повод для ложных надежд.
Для себя я понял, что должен был сделать все это сегодня, чтобы наконец-то осознать, что больше всего боюсь ее потерять…
***
У меня еще оставалось время попробовать затянуть Авраменко в свою игру.
Я знал, что все испортить может любая мелочь: смешок, чье-то брошенное вскользь слово — что угодно вынудит его подсознание взбрыкнуть и выплеснуть даже небольшую дозу недоверия в сознательное состояние, которой хватит для того, чтобы он пошел на попятный. То, что он цепкий и настырный сомнений не было — такой долго будет идти по следу, но не отступится. Надежда была на то, что замаячившая ему карьера испарит осторожность и страх и единственной возможностью для меня оставалось нечестно сыграть на его жадности.
Шанс был небольшой, но он сработал…
Сейчас, спустя три недели, лежа на жёсткой койке в тесной одиночной камере, я вспоминаю, как Авраменко подписал переоформленные на него документы по многочисленным денежным фондам. Несколько долгих минут молча смотрел на меня пристально, не отводя взгляда, а потом взял ручку, протянутую ему моим адвокатом и размашисто поставил свою подпись, соглашаясь принять на себя должность генерального директора вместе с шальными деньгами на банковских счетах.
Жадность заглушила элементарную осторожность…
Он был уверен, что предусмотрел все, что собранных им доказательств по моему делу уже достаточно, и он передает его в суд, что это наша с ним последняя встреча, что вероятность ему попасться на подписанных им документах стремится к нулю, и я не буду так рисковать, снова затягивая свое дело, но я рискнул. И уже на первом судебном заседании мой адвокат заявил ходатайство снова отправить дело на доследование по вновь открывшимся обстоятельствам, в связи с тем, что фактически руководителем фондов и всех денежных средств на них являлся никто иной, как Авраменко Андрей Николаевич, и что именно он должен сидеть со мной рядом, на одной скамье подсудимых по обвинению в лидерстве по данной статье.
Хотел бы я присутствовать при его аресте, чтобы самолично увидеть то, как при виде сотрудников ОСБ на его лице отразилось сначала крайнее недоумение, затем растерянность и, наконец, испуг. Но мне представилась возможность заглянуть ему в глаза чуть позже, на очной ставке. Встревоженный бегающий взгляд, слегка неловкая осанка выдавали его сполна. Самое примечательное было в том, что он прекрасно понимал, лгать и отнекиваться бесполезно, да он уже и не сможет это сделать. Осознав эту нехитрую истину, он сразу же стал совершать ошибку за ошибкой и противоречить себе, пытаясь все объяснить по другому.
Я видел в его глазах фатальную обреченность и желание повеситься в камере, но этот безрассудный порыв прошел быстрее, чем мысли о нем. Лишить себя жизни непросто, для этого потребуется сделать волевое усилие, смелость, которой у Авраменко никогда не было. Его глаза, еще несколько месяцев назад сверкавшие в предвкушении битвы, отражали совсем другое: осознание проигрыша…
И он сдался.
Спустя несколько месяцев на скамье подсудимых мы оказались вместе. В назначенный день и время это случилось: нас всех осудили по статье 210 УК РФ, только в организации преступного сообщества был обвинен уже не я, а Авраменко. Я прошел по делу, как один из рядовых участников этой преступной группы, получив свои семь лет. Гораздо более сурового приговора удалось избежать исключительно благодаря моим деньгам и моему новому адвокату.
А как же Мила спросите вы?
По решению суда ее отстранили от работы всего на год, и все это время она продолжала писать мне. Сначала в СИЗО, упрямо передавая коротенькие записки через Исая, поддавшегося ее уговорам, а потом в исправительную колонию в Красноярском крае. За все это время я ни разу не позволил себе прочесть ни одно из них, они так и остались нераспечатанные, бережно хранимые мной под полосатым матрацем узкой койки.
Пока терпеливо дожидался возможного УДО, я не имел на них права, как, наверное, пока не имел права на ее любовь…
Раз в месяц, получая новое письмо от нее, всегда улыбаюсь, закрывая глаза, пытаясь вновь поймать все время ускользающий от меня женский образ и подолгу верчу, смятый тюремной цензурой, конверт в своих руках, рассматривая идеальный почерк с ровным классическим наклоном, изучая на нем каждую букву, выведенную изящной рукой. Иногда мне кажется, что я что-то уловил: знакомую улыбку, мимолетный взгляд, на грани реальности и сна…, но видение тут же тает, обиженное моим невниманием. Я знаю, что спустя год это напрасный труд, но когда получаю от нее письма, когда думаю о ней, мне кажется, что она где-то рядом, невидимая глазу, и это дарит мне пусть короткие минуты призрачного счастья.
Все это время я оставляю ее нечастые письма без ответа и делаю это для нее, не для себя. Еще не время…
Но в отличие от многих здесь, у меня есть цель, и я знаю, зачем мне завтра просыпаться.