Глава 9

Глава 9

Вся следующая неделя после этого небольшого происшествия прошла в запутанных головоломках.

Я любила свою работу и любила работать, но рамки, в которые меня загоняло данное Козыреву обещание, душили не хуже его рук, которые я до сих пор чувствовала на своем горле. Чтобы выполнить договоренности между нами, но сохранить лицо и не поступиться своими принципами, мне приходилось так или иначе балансировать на грани между грязной победой и честным поражением…

Я была вынуждена начать все с самого начала и подойти к рассмотрению этого уголовного дела под новым, совершенно другим, непривычным мне углом. Для этого мне был выделен небольшой кабинет в огромном загородном доме Козырева и определен Сергей в помощники. Работать в своей квартире было бы идеально, но крайне неудобно потому, что мне требовалось постоянное содействие и многократный опрос, желательно всех фигурантов этого дела. Изучив его изнутри, вывернув всю некрасивую изнанку наружу, мне казалось, что я смогу найти ту самую замаскированную лазейку, которой подсудимый Козырев как раз и сможет воспользоваться.

Каждый вечер возвращаясь домой, я, сидя на заднем пассажирском сиденье дорогого автомобиля, рассматривала как с наружной стороны окна каплями дождя потихоньку дрожали бриллиантовые слезы. Склонялась к ним и дышала на стекло из теплого салона, проводя по ним пальцем, стараясь прочертить только мне видимые дорожки и успешно завершить их неспешное скольжение.

Сергей всегда молчал. Относительная тишина позволяла мне снова и снова искать казалось бы невозможный выход из сложившейся патовой ситуации и находить силы, чтобы с утра снова встать и сражаться против отлаженной до автоматизма системы наказаний на стороне которой я всегда выступала…

Иногда столь важно примерить на себя чужую роль, чтобы понять, сколько может быть оттенков серого цвета в моей идеальной до отвращения монохромной жизни.

С Козыревым все эти дни мы практически не виделись. Только несколько раз вынужденно пересекались в коридоре, но я чувствовала, как ближе к назначенной дате судебного заседания градус напряжения между нами нарастал. Он терпеливо ждал от меня ответов, которые я пока не могла ему дать, поэтому проходила мимо него молча, опустив вниз свою голову, спиной чувствуя его сверлящий взгляд…

Хотелось остановиться и обернуться, высоко вздернув вверх подбородок, чтобы без разъедающего чувства долга посмотреть в янтарные глаза, объяснив ему ни мое нежелание, а невозможность исполнения своего обещания, но каждый раз я сдерживалась, убеждая себя, что у меня еще есть время и я успею найти выход. Именно поэтому, снова и снова я садилась за стол в кабинете и тысячный раз открывала уже заученное наизусть уголовное дело…

И по истечении недели отведенного мне срока, я нашла сомнительный выход… но, понимая, что Козырев никогда не согласится на мое предложение, решила действовать по своему усмотрению.

***

Перевести дух и прямо посмотреть друг другу в глаза нам удалось только в зале суда.

На решающем заседании мы стояли на приличном расстоянии, но друг против друга, он — в клетке, я — за столом обвинения рядом с прокурором. Козырев не нервничал, но не отводил от меня своего взгляда, алчно проглатывая каждое мое движение, каждое слово, шепот, следя даже за моими руками, замечая подрагивающие от внутреннего перенапряжения пальцы, которые я, по обыкновению, старалась занять карандашом.

По мере того, как прокурор обвинения громко зачитывал подготовленное мной ходатайство, я следила за тем, как от справедливого гнева расширяются зрачки янтарных глаз, заполняя всю цветную радужку до краев черным бешенством.

… «В связи с тем, — монотонно читал гособвинитель, — что по истечению отведенного девятимесячного срока содержания подследственного Козырева под стражей, следствие не нашло новых эпизодов его преступной деятельности в данной группе, а старые эпизоды доказаны, а так же появились иные участники уголовного судопроизводства, дознаватель, в пределах предоставленных ему полномочий, просит суд принять во внимание вышеперечисленные аргументы и поменять обвиняемому Козыреву меру пресечения в виде домашнего ареста, заменив ее на подписку о невыезде.» …

Чтобы вытащить его, мне пришлось подменить показания и от его имени согласиться на сделку со следствием, встречно обвинив и указав прокуратуре на столкновение с иной преступной группой или, попросту, сдать своих конкурентов.

Его взгляд говорил мне больше, чем его сухой ответ судье, когда он подписывал все необходимые документы. Со стороны следя за его скованными крайней степенью раздражения действиями, я прекрасно осознавала, что Козырев не простит мне это своеволие и, вызволив его, я тоже подписала, только в это раз, свой смертный приговор.

Из зала суда мы вышли оба.

В разное время, не дожидаясь друг друга и не забрасывая друг друга прилюдно обвинительными фразами…

Существенное различие все же было: он — свободный, сел и укатил прочь на своем дорогом автомобиле, а я… не успев пройти и двадцати метров до близлежащей остановки — уехала в грязном багажнике чужого авто.

***

Снова какой-то подвал, голые стены, холодный бетонный пол…

Только сейчас все по-другому. Нет ни ржавой, скрипучей койки, ни убогой кормежки и ежедневной бутылки с водой, нет лампочки Ильича под потолком и даже того треклятого ежевечернего яблока… Есть только темнота. Глухая, вязкая, как трясина, в которой не слышно ни звука. Да, и еще железное ведро для испражнений, которое можно нащупать руками…

Я знала, что тьма питается страхами и рождает, порой, совершенно немыслимые образы, но неуправляемое воображение в этот раз молчит, не рисует жуткие очертания фигур в темноте. Я не вижу их, но они есть. Я всегда чувствую их появление…

«Сколько дней я лежу здесь, на бетонном полу, съёжившись, словно забитое жестокими живодерами животное, замученное до пульсирующей по венам предсмертной агонии?»

Козырев… Сначала я ненавидела и винила во всем только его, но теперь больше не думаю, из-за чего я здесь или по чьей мимолетной прихоти… Я лишь мечтаю сдохнуть!

Избитое тело сводит от неудобного положения и затекших, обледенелых конечностей. От постоянного холода, судорогой скрюченные пальцы, обнимают израненные колени… На мне уже нет живого места из-за постоянных побоев… Но у меня больше ничего не болит, я просто не чувствую своего тела, потому, что я сама — и есть боль… Оголенный сгусток невыносимых страданий, комок непритворных сожалений — это все я.

Хочу кричать! Громко кричать, отхаркивая налипшую на лёгкие, полную безысходность, но не могу, рот открывается лишь в немом крике, ни звука не вылетает из охрипшего, разодранного горла.

Слышу скрип открываемой двери… и вздрагиваю, ведь этот звук стал моим приговором!

С трудом приоткрываю опухшие от непроходящих отеков, веки, зажмуриваясь от яркого света, что до рези бьет по глазам, привыкшим к постоянной темноте. Вглядываюсь сквозь пелену слез, пытаюсь выхватить янтарный, почти звериный цвет его глаз, но это невозможно. Я успеваю рассмотреть только обезличенный мужской силуэт на фоне дверного проема, но никак не могу узнать его.

«Как долго он будет вот так приходить ко мне, чтобы выяснить для себя предел моих жизненных возможностей?!»

Бил, измывался, унижал… но всегда молча.

А когда он уходил, оставляя меня, я мечтала, что это конец, все, мой организм больше не выдержит, но проходило время, и мой мучитель возвращался снова, удивляясь моей стойкости и желанию тела выцарапать себе еще, хотя бы один день жизни, продляя мою агонию.

Только жизнь ли это? Я больше не думала ни о чем, не чувствовала своего истерзанного тела, не испытывала ни боли ни эмоций.

«Это и есть смерть?!»

Или это только самое ее начало…

Слежу за тем, как он подходит ко мне, но больше не пытаюсь отстраниться от жестокой руки, которая грубо дергает меня вверх, за шиворот, приподнимая голову.

Предполагаю, как смакует, жадно пожирая остатки страха в моих глазах, наслаждается, упивается своей силой над сжавшейся в комок девчонкой, которая для него, даже не человек, а бездушная девка, что подумала, будто смогла обмануть судьбу, легко перепрыгнув через все правила жизни, мечтавшая изворотливо выйти сухой из воды…

Удерживая меня за спутанные, грязные волосы, расстегивает ширинку, спуская боксеры, твердой рукой притягивает голову ближе…

Трется пахом о мое лицо и сдавленно стонет, делая первый выпад бедрами, а я, пытаясь отстраниться, вцепляюсь остатками поломанных ногтей в его кожу, раздирая ее на рваные полосы, но эта слабая попытка освободиться лишь раззадоривает извращенца…

Ощущая щекой быстро набухающий член, я до крови закусываю губу, и она лопается, под натиском острых зубов, наполняя мой рот горячей, соленой слюной. Демонстративно сплюнув ему под ноги, я до помешательства стараюсь причинить себе боль, сильную, опоясывающую, которая сможет отвлечь меня от унизительных действий этого мужчины. Что угодно, только бы не находиться сейчас в сознании, не видеть, не ощущать его насилия над своим беспомощным телом, не чувствовать эту ненависть, разъедающую мои внутренности…

Головка большого члена больно тыкается в искусанные губы…

Сильно сдавливая мои щеки, палач, резко приоткрывает мне рот и одним мощным ударом вдалбливает в меня свой внушительный орган, вдавливая его прямо в сухое горло. Я хриплю, все еще предпринимая попытки отстраниться, но он лишь сильнее стискивает мои волосы на затылке, практически вырывая их с корнем, нет, по ощущениям, рвет прямо с кожей…

Я кашляю, давлюсь, от силы и глубины толчков, ощущая первые рвотные спазмы, пытаюсь, хоть немного, втянуть в себя жизненно необходимый глоток воздуха… Но знаю, что сопротивляться бесполезно. Он приходит ко мне уже не первый день и всегда доводит дело до конца.

Прикрываю воспаленные от слез глаза, стараясь больше не шевелиться…

Мужчина резко двигает бедрами, ускоряясь, подмахивая моей головой к себе навстречу, немилосердно вбивается в рот, полный слюны и крови. Глубже, жестче, не церемонясь, гонимый желанием быстрого и лёгкого оргазма. Секунда-две и я чувствую, как тугая струя его семени бьет в мое горло…

Откинутая назад, на пол, снова сворачиваюсь калачиком, хочу сделать спасительный вдох, но не могу. Лишь хриплю от омерзения, которое даже не стараюсь скрыть от него. Пустой желудок скручивает спазмами растущей ненависти и я сплевываю на пол первые рвотные массы вперемешку с мужской спермой, хотя назвать эту скудную пену рвотой я не могу. Это желчь отвращения, приправленная желудочным соком, но совсем не от вялого запаха грязи в закрытом наглухо помещении, а отвращение к недочеловеку, который посчитал допустимым воспользоваться своей прерогативой силы.

Обезличенный мужчина делает шаг назад, натягивая боксеры и брюки, быстро разворачивается и уходит… но не насовсем… а, опять, лишь до завтра.

Я, с трудом, слежу за удаляющейся фигурой слезящимися глазами, чувствуя щекой липкую, теплую жижу, в которой лежу…

Снова отрывается скрипучая дверь, и я, неожиданно для себя, все же улавливаю знакомые очертания разворота мужских плеч…

— Стас! — хриплю ему в след… — Стас! Это ты! — я узнала…

И мужчина лишь на секунду замирает, словно пойманный на месте преступления, воровато оглядывается, но тут же разворачивается и все так же молча уходит, натужно захлопывая за собой тяжелую железную дверь. От отвращения меня снова выворачивает на пол, но я нахожу в себе силы, чтобы приподняться, опираясь на руку и тыльной стороной ладони размазываю по щеке отвратительную тягучую слюну…

Я еще не могу предположить, кто отдал приказ выкрасть и удерживать меня здесь, но теперь я точно знаю, кто сдал меня… и это вовсе не Козырев.