Глава тринадцатая

ОКТЯБРЬ 2016

Я устало стянула с лица одеяло и тихонько выдохнула. В комнате было всё ещё темно, только узкие и немного дрожащие полоски света, пробивающиеся с улицы через окно, разгоняли мрак.

Шмыгнув носом, я неуверенно спросила:

— Ты спишь?

— Нет.

— А почему?

— Ты же сама сказала, что спать не будем.

— Я только спросила.

И снова неловкая тишина. Поёжившись, плотнее закуталась в мягкое одеяло и прижалась к Стасу.

— Ну, раз мы не спим… Может, поговорим? — голос Стаса был каким-то низким и гортанным.

Сонный?

— А ты разве спать не хочешь?

— Нет, — он умело соврал и перевернулся набок, сильнее притягивая меня к себе.

— Ну ладно. О чём будем говорить?

— Ты расскажешь, наконец, что стряслось?

Я снова натянула одеяло на самый нос и закрыла глаза. Может, сейчас мне хватит сил и мужества всё рассказать?

— Вчера были похороны моего отца. Он долго болел, пока, наконец, не умер. Меня ждали дома, а я не поехала. Наоборот, быстро собрала вещи и пришла к тебе.

Стас молчал. Не знает, что сказать? Или я его шокировала таким признанием?

Ухмыльнулась и почти свернулась калачиком.

Ничего не хочу.

— Я тебя удивила?

— Нет. Я же не знаю, что у вас там было. Просто задумался.

— О чём?

— Поеду ли я на похороны своего отца.

Еле слышно выдохнув, я обернулась. Немного бледное лицо Стаса даже не дрогнуло. Он упрямо сжал губы и смотрел куда-то выше меня.

— Это из-за аварии?

— Что? — Стас непонимающе переспросил, сбрасывая с себя глухое оцепенение. — Авария?

— Ну да, та авария. Ты же не думал, что я об этом не знаю?

— Всё знают о ней, но никто, кроме меня и родителей, не в курсе, почему это произошло.

Стас ощутимо напрягся, он почти до боли сжал моё плечо. Даже его дыхание, такое размеренное и спокойное, сбилось.

— Если ты не хочешь об этом говорить, то давай не будем. Есть много других более приятных тем для беседы.

— Да нет, всё нормально. Тебе же интересно?

Теперь напряглась я. Не стоило ворошить прошлое. Я только что залезло в такое осиное гнездо, что даже страшно стало. Почему именно сейчас?

— Стас, честно, если не хочешь об этом говорить, то не нужно. Я просто так ляпнула.

— Хм, а я всё ждал, когда же ты спросишь. Это излюбленный вопрос, на который мне порядком надоело отвечать. Но для тебя я готов сделать исключение. Расскажу всёкак было.

Я вцепилась в его руку, зажмурившись от томительной, слабой боли, но не физической, а душевной. Наверное, Стас сам хочет этого. Рассказать. Как и я. Если мы так похожи, как я думаю, то он хранит молчание столько же, сколько и я.

Эти мерзкие тайны становятся настоящими нарывами, причиняющими подлинную, а не фантомную боль. А привычное молчание вешает громадный амбарный замок на душу, запечатывая всё внутри. Ржавчина, пыль, время… Тело и душа гниют, а замок уже не снять.

Что ж, значит, Стас гораздо сильнее меня, раз первым нарушит молчание.

— Расскажи мне…

Стас сипло выдохнул и прижался ко мне. Это было впервые. Обычно я к нему льнула, а он сохранял вид сурового йети. Да… Я сжала его ладонь обеими руками, словно это была последняя ниточка, связывающая меня с настоящим. Ему нужна сейчас моя поддержка.

— Я готовился к сборам. Мне тогда пришло несколько интересных предложений и я начал всерьёз задумываться о том, чтобы сменить гражданство. Родная страна стала для меня такой тесной, что я не видел в ней своего будущего. Отцу было не понять. А мной двигали амбиции, гордость. Именно моя гордость всегда доводила до беды.

Сжав зубы, я открыла глаза. Едва дыша, пыталась успокоить бешено бьющееся сердце. Гордость. Гордыня… Мы с ним непросто похожи. От этой мысли волосы на голове зашевелились. Страшное осознание неотвратимости ближайшего будущего, и того, что последует дальше, подталкивало меня к краю бездны.

Я так и не научилась усмирять свою гордыню.

И никогда не научусь.

— Мы здорово повздорили с отцом. Да так, что у матери сердце заболело. Ей стало плохо и мы решили отвезти её в больницу. Сели в автомобиль. Мне надо было молчать, а я был просто в бешенстве! Мы с ним ругались, матерились, пока мама молча плакала на заднем сиденье. Уже было поздно. Я не знаю, почему мы не вызвали скорую. Почему решили ехать сами. Прошёл дождь и дорога была скользкая. Помню этот влажный блеск в свете фар. Отец же, переживая за маму, гнал как сумасшедший. Я продолжал говорить, ругаться. Пока не сказал всё, что думаю.

Стас замолчал, переводя дыхание. Я лишь крепче вцепилась в его пальцы, наслаждаясь теплом разгорячённого тела. Нежно сжимала ладонь, пытаясь передать всё то, что испытываю к нему, чтобы хоть как-то смягчить его боль.

— Ему было плевать на меня. Его заботили только собственный достаток и болезненный патриотизм. Мои личные успехи меркли перед успехами страны. Он хотел настоящей славы, признания. Всего того, чего не смог добиться сам. Его жутко раздражало, что я взял собственную карьеру в свои руки. Сам принимал решения. Отец отвлёкся на меня. Буквально на секунду. Его лицо было таким яростным и гневным, что я не выдержал и вцепился в его руку… — Стас ненадолго прервался, словно вспоминая что-то. — Ослепительно яркий свет. Потом был удар. Ещё один. Дождь из мелкого стекла и боль. Я ничего не видел и не слышал от этой адской, пронзительной боли. Мою ногу зажало в тисках искорёженного металла. Нас крутило, всё что было в салоне резко взвилось в воздух. Знаешь, как в невесомости. И запах. Едкий, тошнотворный запах бензина. Он был повсюду. Кажется, я тогда даже успел попробовать его на вкус.

Господи, как же это страшно!

— Нас спасли только ремни безопасности. Мы врезались в фуру. Чудом въехали не передом, а задели только по касательной. Нас крутило почти минуту. Отец жал тормоза, но всё было бесполезно. Автомобиль перелетел через заграждения и улетел в кювет, врезавшись боком в ствол дерева. Весь удар пришёлся на меня. Сильнее всего пострадала нога. Спасателям понадобилось резать металл, чтобы достать меня. Отец же смог вылезти сам, даже маму достал. Затем он и другой водитель тушили огонь. Это я тоже помню. Страх, что сгорю живьём.

Я сглотнула комок в горле и отчаянно моргнула, так и прогоняя напрашивающиеся слёзы.

— Твой отец спас тебя. Сложно сказать, кто из вас виноват больше. Я не понимаю, почему ты сказал такое… про похороны.

Стас замолчал. Его рука стала такой холодной, что я неволей начала сама подмерзать.

— Знаешь, что он спрашивал у спасателей, у врачей? Что волновало его больше всего?

— Что?

— Буду ли я играть в хоккей. Смогу ли. Я чуть не остался без ноги, а его волновало только это. Не мои переломы и травмы. Нет. Всё ли в порядке с мамой. Да даже с ним самим. Нет! Только хоккей.

Я не стерпела и повернулась лицом к Стасу. Он был спокойным, взгляд — привычно ледяным. И всё равно я понимала его боль. Я понимала, как ему плохо. Я ведь чувствовала то же самое.

Дыхание Стаса было тяжёлым, сдавленным и немного прерывистым. Он со свистом втягивал воздух, стараясь всем своим видом показать насколько ему всё равно.

Он не любит проявлять свою слабость.

Как и я.

Мне нужно было что-то сказать ему. Должна же быть какая-то реакция на его слова. Но меня сковал такой ужас. Ведь мне придётся сделать то же самое. Рано или поздно.

— Стас, послушай меня. Я прекрасно тебя понимаю. Потому что сама была на твоём месте. Но прошлое нужно оставить в прошлом.

— Это легче сказать, чем сделать, — Стас улыбнулся мне и пристально посмотрел на меня. — Наверное, мне нужно было сделать это гораздо раньше. Но с тобой мне не хочется торопиться. Я всё тяну, боясь спугнуть тебя.

О чём он? Я недоумённо вглядывалась в его глаза, ожидая очередной пакости.

Нет, Стас всего лишь нежно прошёлся рукой по моей щеке и тепло поцеловал.

— Юлька, я тебя люблю.

НОЯБРЬ 2016

Наконец-то мой выходной выпал на выходной Стаса. Ему жутко не нравился мой график работы, особенно раздражали его поздние возвращения домой. Он места себе не находил, пока я, привычно щёлкнув замком и щеколдой, громогласно не объявлю о своём приходе:

— Я дома!

Мне всегда хотелось добавить что-то весёлое в эту фразу. Но я, похоже, заразилась серьёзностью Стаса, и теперь мне казалось глупым ребячеством называть его «поросёнком» или «пирожком».

Сегодня Стас хотел валяться целый день в кровати и ничего не делать. У меня тоже было такое желание. Но в то же время мои вещи до сих пор были в сумках. Так как места, куда их можно было бы положить, не нашлось. Уподобляться Стасу и обзаводиться своей армией коробок я не хотела.

Так что воскресенье будет днём уборки. Мы откроем одну из комнат, наведём там порядок. Позже съездим за стеллажом или небольшим шкафом. Ещё нужно кучу всего.

Стас настолько не хотел жить настоящим, что квартира была просто не готова к жизни. Если с отсутствием посуды я могла худо-бедно смириться, то такие вещи как шторы, люстра и стулья оказались очень нужными в быту. Дошло до того, что на кухне что-то закоротило, и лампочки постоянно перегорали. В итоге готовить можно было только днём, когда было более или менее светло.

Нет! Стаса нужно встряхнуть! Как старый половичок. Выбить всю дурь и пыль. Если всё идёт к тому… Хм, дурацкая мысль. Не идёт всё к тому. Глупости.

Стас лениво ворчал и отчаянно хватался за одеяло, которое я пыталась стянуть с него.

— Вставай, соня! Давай, подъём! Работа ждёт.

— Раньше двенадцати я не поднимусь, — голос был глухим, потому что мужчина уткнулся носом в подушку.

Вспылив, бросила бесполезное дело. Ну и чёрт с тобой!

— Ладно, недвижимость. Валяйся. А я пошла.

Сердито сопя, натянула штаны и кофту, достала тёплые носки. Квартира у Стаса была большая, но очень холодная. Ему-то в самый раз, а я с непривычки мёрзла.

Взяв ведро воды с тряпкой, рулон мусорных пакетов и швабру, уверенным шагом направилась в ту самую комнату, где я когда-то наткнулась на коробку с формой.

Щёлкнув выключателем, недовольно сощурилась: техника на грани фантастики. И здесь лампочка Ильича. Жуть какая.

Слева тянулись ряды коробок. Их было видно даже через завесь пыльных простыней. В дальнем углу было что-то похожее на небольшой комод. Справа явно стоял диван. И кресло.

Ладно. Фронт работ ясен. Закатала рукава и стянула волосы в высокий хвост.

Погнали!

Когда Стас пришёл, моя поясница уже отваливалась. Руки ныли, а лицо и шея, вспотевшие и покрасневшие, были покрыты ровным слоем пыли. То и дело, фыркая и чихая, я озлобленно смотрела на часы: время шло, а работы меньше не становилось. Я даже почти разочаровалась в своём желании навести порядок в этой берлоге. Это просто нереально!

— Ты хоть завтракала?

— Что? — я потёрла нос и раздражённо нахмурилась. Явился не запылился.

— Ела или нет?

Вновь взглянула на часы: почти час дня. Твою ж мать!

— Нет, я не ела. Мне некогда. И я буду просто фантастически рада, если вы, сэр, соблаговолите помочь мне.

— Да? Это ж насколько? — Стас улыбнулся и сложил руки на груди, опершись плечом о косяк.

— Настолько, что сегодня я тебе голову не откручу.

Задорная улыбка не могла свести на нет мою злость.

Это же надо так засраться! Настоящий свин!

Я не стала ждать, пока он проснётся, и залезла в часть коробок. Старую одежду я даже рассматривать не стала. То, что выглядело прилично сложила в отдельный пакет. Рвань и старь пустила на тряпки.

Пыли и грязи оказалось столько, что я даже не сразу поняла, что линолеум на самом деле светло-серого цвета. Если в центре он был ещё относительной чистоты, то по углам, за коробками и под диванами стал практически чёрным. Пыль прилипла намертво. Я замучалась отдирать её и ходить менять воду в ведре.

Сколько бы я ни лила её, пол чище не становился. Иногда мне казалось, что я просто размазываю грязь ровным слоем.

Всё как в жизни.

Я такая же, как этот пол. Грязная и противная. И как не старайся, грязь не смыть. Она просто въелась в меня. Намертво.

— Ну и чем тебе помогать? — Стас устало выдохнул и тоскливо окинул комнату взглядом.

— Отлично! — я оторвалась от своих размышлений и вытерла вспотевшие ладони о штаны. — Я тут часть вещей разобрала. Но эти коробки. Ты знаешь, что в них.

Стас ощутимо напрягся и исподлобья посмотрел на меня.

Да. Те самые коробки. С формой, защитой. Я даже коньки нашла. Про целый ворох медалей, наград и дипломов я молчу. Стас старательно задвинул всё это в самую даль.

— Выкинь.

— Нет, — мой резкий ответ ошарашил его.

— Я сказал выкинь! — в голосе Стаса послышалось самое настоящее рычание. Он разозлился и завёлся с пол-оборота.

Ну ничего, и не таких обламывали.

— Нет.

— Тогда я сам.

— Стас, нет! Остановись! — я вцепилась в его руки, так жадно схватившиеся за коробки. — Не надо.

— Юль, ты хочешь поругаться?

Внутри всё кипело и бурлило. Мне так хотелось наорать на этого дурака! Как можно подобное выкинуть? Всё, что заработано таким трудом?

— Я не хочу ругаться. Но смотреть, как ты изводишь себя я больше не могу. Думаешь, я не замечаю, как ты обходишь эту комнату. И не только. Всё, что связано с твоим прошлым. Хоккей. Ты ненавидишь его! И я не понимаю почему? В чём причина? Стас? У тебя никто не забирает твои достижения, никто не умаляет твоих заслуг! Перестань ты страдать по прошлому. Поверь, я знаю, что говорю.

Мы со Стасом во многом схожи, но есть и принципиальное различие.

Прошлое. И наше отношение к нему.

Я просто перевернула страницу. Не вспоминаю. Я оставила всё как есть. Больше никаких терзаний и угрызений совести. Хотя сейчас всё стало стремительно меняться. И мне это очень не нравится. Стас заметно приложил к этому руку.

Я хочу переломить такой ход событий.

Я не хочу жить прошлым. Ненавидеть и бороться с ним. И в то же время так яростно и страстно желать вернуться назад.

Нет.

Я научу тебя жить настоящим.

Ты всё забудешь.

Оставишь как есть.

Потому что я не хочу вспоминать!

— Что плохого в этих коробках? Это часть тебя. Часть, которую я также люблю и которой восхищаюсь. Часть, которая свела нас вместе. Я не хочу выкидывать это на помойку.

— Эта часть меня умерла. Очень болезненно. Поэтому я сюда и уехал, — Стас нервно облизал губы и подошёл к дивану.

Его я уже порядком вычистила. Спасло только то, что защитная плёнка была надорвана всего в нескольких местах. Стас провёл рукой по влажной обивке. Нехотя сел и откинулся на спинку, пристально всматриваясь мне в лицо.

— Диван покупала Кася.

— Кася? — я села на одну из коробок и почесала нос. Это имя мне не знакомо.

— Да, Кася. Катажина. Моя девушка, которую я считал невестой.

Внутри всё ёкнуло. Нет, ревности не было. Было только осознание чудовищности всей ситуации.

Сдержанно выдохнув, я закрыла глаза.

Господи, что же я творю!

— Ей тоже был нужен только хоккей. Я переехал то сюда только потому, что здесь меня мало кто знает. Не нужно скрываться, отвечать, говорить, что я тот самый Станислав Новак. В один момент я просто понял, что моё имя стало для меня ругательным. Вся эта жалость, ненастоящая, мелочная. Хоккеист, который не смог.

— Почему не смог? — я задала вопрос, давно меня терзавший. Стас в отличной форме, пусть и колено у него иногда и шалит. Но можно было просто вернуться в спорт. Вариантов масса.

— Испугался.

— Чего?

— Юль, не задавай дурацких вопросов. Я чувствую себя на сеансе у психотерапевта. Мозгоклюев я не люблю, — Стас нахмурился ещё сильнее и отвернулся к намытому окну.

— Стас, я спрашиваю не из любопытства.

— Ладно, — он наморщил лоб и прикрыл ладонью глаза.

Стас ещё долго тёр свои брови, прежде чем решиться на продолжение нашего разговора.

— Так чего ты испугался?

— Что уже никогда не буду настолько хорош. Может быть, если бы первая операция прошла успешно, я и вернулся бы. Встал на коньки. Но нормально ходить я начал только спустя год. Три операции. Три! А всё из-за этих долбанных штифтов, которые мой организм раз за разом отвергал. Я чуть ноги не лишился. Думаешь, я бы стал таким же сильным и выносливым? Да меня от одного вида коньков в дрожь бросало!

— Ты поставил крест на всём сразу?

— Да.

— И даже не пытался?

Стас замялся и растерянно посмотрел на меня.

— После того похода на каток, я много думал. Решил попробовать тренировать. Пойти обычным тренером в молодёжку. Не знаю, что из этого получится. Не знаю, — Стас упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками.

Фатум. Бессмысленный и беспощадный. Что ты делаешь. Зачем… Мне нужно бежать. Как можно дальше.

— Так что, оставляем это всё для будущего поколения? — я хлопнула ладонью по пыльному верху коробки и в очередной раз чихнула.

— Если ты так хочешь…

— Хочу.

— Тогда пусть стоят.

— Нет. Мы купим стеллаж и всё выставим туда.

— Устроишь очередной пылесборник?

— Пф-ф! — я окинула комнату взглядом, избегая Стаса. — После такого трындеца ничего не страшно.

Стас только усмехнулся.

— Ну так что, чем тебе помогать?

Я невидяще заглатывала еду. Что-то вкусное, но холодное. Я так устала, что разогревать ужин не хотелось. Мы просто убились вусмерть. А мне теперь две недели без выходных впахивать. Даже не знаю, как об этом Стасу сказать. Он просто в бешенстве будет.

С удивлением заметила, что меня теперь очень сильно беспокоит его мнение. Что он скажет, что подумает.

Теперь это для меня так важно?

Поджав губы, опустила взгляд в тарелку. Рис с курицей и овощами. Я привезла с собой мультиварку, и теперь потихоньку вспоминала, что такое нормальная еда.

И это Стаса тоже бесит. Точнее, бесило. Моё кусочничество и пренебрежение полноценной пищей. А у меня просто не было на это времени. Да и приятно было понимать, что теперь есть кому-то дело до меня. Кому-то, кто будет переживать, ела я или нет, выспалась, как я себя чувствую.

Стас умело приглаживал мои колючки, ломая последнее сопротивление.

Итак было во всём.

Невольно в голове всплыло непрошенное воспоминание.

…Я почти сходила с ума от тесных пут. Стас был где-то рядом. Мне так не хватало его. Прикосновений, поцелуев, дыхания. Мне не хватало этого чувства быть нужной.

А он словно наслаждался этим. Моим желанием. Моим страданием.

Я не понимала, почему мне нравится ощущать себя такой? Похотливой, возбуждённой, страстной. Жадной до любви, эмоций и чувств. Ненасытной до всего.

Впервые мне хотелось жить.

Когда мою щеку вновь обожгло горячим дыханием, я едва не застонала. Даже не поняла, что же Стас говорит мне.

— Ты не против?

Я приподняла голову. Завязанные глаза, не давали мне посмотреть точно ему в лицо.

— Что?

— Я хочу сфотографировать тебя голой, — он дал секунду мне на размышление и вкрадчиво продолжил. — Ты не против?

Не сказать, что я была не готова к такому повороту. Я ждала его.

Что же, если он этого хочет… Не доверять ему у меня не было оснований. Стас как каменная стена.

Надёжней его не было никого.

— Как я могу быть против. Если сама этого хочу?

Признание далось мне легко, даже слишком.

Я затаив дыхание ждала. Вот он ослабляет узлы. Верёвка падает мне на колени. Горячие ладони уверенно стягивают халат вниз. Обнажают плечи и грудь.

В комнате тепло, но я всё равно покрываюсь мурашками. Мне немного боязно, но я предвкушаю что-то совершенно новое и необычное.

Он не смог удержаться и с силой сжал мою грудь, вызывая тяжёлый, сдавленный стон. Как я хочу большего!

Ну сделай же это! Разве ты не видишь, что я твоя?

Теперь ощущения были совсем другими. Более чёткими, резкими и пьянящими. Ткань халата всё скрывала, не давала в полной мере насладиться этой будоражащей жёсткостью.

В голове будто фейерверк запустили. Многообразие ощущений, эмоций взрывались яркими пятнами в сознании. Я открывала для себя новые грани удовольствия и свободы.

Тело без одежды ощущалось по-другому. Не так. Кожа будто огнём горела. Прохлада воздуха, жар дыхания, теплота рук.

Я почти с удовольствием вслушивалась в знакомый сухой треск фотоаппарата. Кадр за кадром, мгновение за мгновением. Я отдавалась без остатка.

И Стас остался доволен. Ему настолько понравилось, что когда его прохладные руки настойчиво прошлись по моей спине, натягивая верёвку на себя. Мучительно выдохнув, сжала зубы и, стоя на коленях, легла грудью на маты.

Вот уже пальцы требовательно прошлись по внутренней стороне бедра.

Неужели снова дразнится?

Я хрипло дышала, мысленно желая продолжения.

Я хочу большего.

Хочу!

Но Стас не торопился. Нет. Его прикосновения жалили и терзали, заставляли кричать и извиваться.

— Скажи, чего ты хочешь?

Вопрос прозвучал слишком дико. Разве он не знает, чего я хочу?

— Тебя. Я хочу тебя.

— Да?

— Да, очень хочу!

— И почему я тебе не верю?

— Стас, пожалуйста! Пожалуйста! Я прошу тебя! — мой голос срывался на крик. Я больше не могу, я не выдержу. — Я хочу тебя! Стас…

Мой хриплый вопль больше напомнил рык животного.

Стас вошёл в меня одним быстрым и резким толчком. Я поплыла.

— Сильнее… Я хочу тебя всего! — я прижималась влажной щекой к противному и липкому дерматину и сипло стонала.

— Тогда тебе придётся хорошо постараться…

НОЯБРЬ 2016

Я дожёвывала рис, когда в свете фонарика появился Стас.

— Ты тут что, заснуть решила? Чего ковыряешься?

— Просто задумалась.

— Ешь быстрее, я хочу тебе кое-что показать.

Вот это меня уже заинтересовало. Что он приберёг на этот раз? Опять пойдём уединяться в заветную комнату? Я не прочь. Мне как раз нужно хорошенько расслабиться.

Я отодвинула тарелку в сторону и торопливо встала, утирая рот рукой.

— Тебе всегда нужен стимул? — Стас усмехнулся, едва царапая ногтями свою щеку.

— Я ещё чай не пила.

— Отлично. Бери чашку и пошли.

После темноты кухни яркий свет спальни больно резал глаза. Я сжимала в своих руках настоящее керамическое ведро. Моя самая любимая чашка. В ней, наверное, больше полу-литра.

Кровать была аккуратно застелена и на ней уже сидел Стас. У него на коленях лежал небольшой фотоальбом в красном кожаном переплёте. Я поставила чашку на пол и, поджав ноги, села рядом с мужчиной.

— А как же чай?

— Он ещё очень горячий. Есть время. Перед сном.

— Перед сном?

Хм, значит, спать не будем? Опять?

— Угу. Показывай давай.

Тёплая обложка ещё пахла новой кожей. Я переворачивала страницы, поджав губы. Фотографии были удивительными и странными. Передо мной было его тайное увлечение. Заполненными оказались всего несколько листов. Кроме моих фото было ещё несколько с другими девушками. Но не на этой квартире. В каком-то клубе. И Стас тоже был на этих фото.

— Это признание?

— Можно и так сказать.

Финальной фотографией была моя, с того самого последнего раза. Даже дух захватило. В животе всё заледенело, а щёки болезненно зардели. Не думала, что могу быть такой. На моём лице читалось всё, что я тогда чувствовала. Абсолютно всё.

— И что ты скажешь? — голос Стаса прозвучал слишком взволнованно.

Я с громким хлопком закрыла альбом и отложила его в сторону. Что я могла сказать. В голове был целый рой непонятных, чужих мне мыслей.

— Ну…

Стас пытливо всматривался в моё лицо. Я всё пыталась подобрать правильные слова. Те, что он ждёт от меня услышать.

— Во-первых, если бы я знала об этом альбомчике, то точно не дала бы себя фотографировать. Вдруг его кто-то увидит?

— Юль, не надо лукавить. Любое фото могут увидеть, вне зависимости от того, в альбоме оно или нет. Если я дал тебе слово, что никто этого не увидит. То так и будет. Ты же веришь мне?

— Верю.

— А что дальше?

— Да, дальше. Ты же сказала «во-первых».

— Точно. Во-вторых, мне кажется нечестным, что тебя нет на фото.

— Меня?!

— Да. Тебя. Вот как на первых фотографиях.

Я набралась смелости и посмотрела на Стаса. Тот даже немного опешил.

— Ты же делаешь это. Будет справедливым показать, что это именно твоя работа.

— Хочешь так же?

— Разве у тебя нет знакомых, которые могли бы нас… сфотографировать.

— Ладно, я подумаю над этим.

— Ну и в-третьих…

— В-третьих?

— Да. Теперь мы точно спать не будем, — я приподнялась на коленях и осторожно взяла лицо Стаса в свои руки. — Неужели ты думал, что после такого ограничишься только чаем и поцелуем?