Глава 7

Лето ушло незаметно, уступив место дождливой осени, а та плавно перетекла в зиму с её колючими метелями и хрустальными морозами. Солнце, яркое, но бессильное, лишь подсвечивало ледяное зеркало озера, манящее своей обманчивой гладью. Лёд казался тонким и хрупким, но нянюшка уверяла, что так было всегда. Светлое озеро, словно живое, никогда не сковывалось крепким ледовым панцирем, если не считать узкой кромки у берега. Когда-то детвора, полная любопытства, донимала стариков вопросами о причине этой странности. Те лишь гладили свои серебряные бороды и в недоумении пожимали плечами, не находя ответа.

Клава проснулась, повинуясь годами выработанной привычке, на рассвете. За окном царила густая тьма, но на тёмно-синем небосклоне мерцали редкие, но яркие звёзды. Всё вокруг дышало покоем. Накормив грудью подросшую дочь, Клава спустилась на кухню, чтобы подбросить дров в печь. К утру в доме становилось зябко: поленья прогорали, жар углей остывал. Летом они усердно запасались лекарственными травами, но болеть всё равно не хотелось.

Растопив печь, женщина спустила дочь со второго этажа и усадила в самодельный манеж, бросив несколько деревянных игрушек, найденных на чердаке.

— Играй пока, а мама завтрак приготовит.

— Ма-ма-ма-ма, — пролепетала девочка, пытаясь встать на ножки.

— Да, милая, «мама», — Клава с нежностью взглянула на малышку и принялась за работу.

Взяла несколько яиц, молока, щепотку соли и сушёного укропа, взбила всё вместе и вылила на сковороду. Открыв заслонку, кочергой отодвинула в сторону ещё не сгоревшие головёшки, оставив лишь жаркие угли, и водрузила сковороду в печь. Можно было, конечно, поставить омлет и на конфорку, но в печи он получался особенно вкусным. Поставив чайник, Ивановна посмотрела на часы-кукушку и удивлённо приподняла брови. Время приближалось к семи, а Ниби всё не спускалась завтракать. Неясное предчувствие окутало женщину, и она обняла себя за плечи. Бросив взгляд на дочь, увлечённо грызущую деревянную лошадку, Клава, набравшись смелости, поднялась на второй этаж и, постучавшись, открыла дверь. Увидев худенькую фигурку старушки, лежащую спиной к двери, Клава подошла к кровати.

— Ниби! — тихо позвала она.

Клава заметила перемены в Ниби около недели назад: старушку нет-нет да и покачивало из стороны в сторону, иногда она замирала, словно уходя в себя, походка её стала шаркающей. Клава старалась не обращать на это внимания, всячески поддерживала её, но, видимо, слова старушки о скорой кончине глубоко запали ей в душу.

Клава, объятая страхом, молилась Создателю, как умела, умоляя подарить няне еще немного жизни. Она цеплялась за ее слова о пяти годах, но пропущенный сегодня завтрак зловеще шептал о надвигающемся конце.

— Ниби! — вновь позвала женщина, дрожащей рукой коснувшись костлявого плеча.

Старуха с трудом повернула голову и попыталась улыбнуться, но вышло лишь подобие гримасы, болезненный оскал уходящей жизни.

— Кла-а-ва, ты все помнишь? — с усилием выдавила она.

Мелкие капли пота проступили на ее лбу, изборожденном глубокими морщинами, словно карта прожитых лет.

— Да! — всхлипнула Клава.

— И-ди к дочери! Хо-чу по-быть од-на. У-ви-дишь свет, при-ходи! — прошептала Ниби и отвернулась к стене.

Поправив сползающее одеяло, Клава на автомате спустилась вниз, достала из печи омлет и поставила на стол. Взяв на руки дочь, она прижала ее к себе. Страх хищной тенью пытался завладеть ее душой, но это была уже не та робкая попаданка, изгнанная из дома мужа на следующий же день. Жизнь научила ее бороться, выживать ради себя, ради Ниби, ради дочери. В памяти всплывали лица оборотней, нагрянувших в их дом с требованием покинуть его, ярость главы клана, что вел себя как хозяин этой земли и вымогал деньги за право жить на ней. Бесчисленные испытания закалили ее. Сначала она приняла себя, а потом и всю свою непростую судьбу.

Внезапно дом озарился неземным светом, словно тысячи прожекторов обрушились на него. Мгновение — и все вернулось на свои места. Осторожно поставив дочь в манеж, Клава медленно поднялась по лестнице, уже зная, что ее ждет в комнате старухи.

В помещении стоял сильный запах озона. Этот специфический аромат, и серый пепел на кровати стал напоминанием о происшедшем событии.

— Нужно собрать прах в посуду и унести к озеру! — произнесла Клава, словно чувствуя, как душа старушки еще витает в комнате. Легкий ветерок коснулся ее волос, словно ободряющее прикосновение.

Взгляд скользнул по комнате и остановился на прикроватной тумбочке, где стоял глиняный горшочек. Ниби позаботилась обо всем заранее, словно предчувствуя. Клава сложила простыню и бережно высыпала пепел в горшок. Сжимая его в руках, она покинула спальню няни и медленно спустилась на первый этаж.

Ирая, увидев мать, подняла на нее заплаканные глаза, потом перевела взгляд на горшочек в ее руках и разразилась отчаянным плачем, словно всем своим детским сердцем почувствовала, что сегодня осиротела. Клава, вынеся горшочек на веранду, помыла руки и прижала к себе рыдающую дочь. Ирая долго не могла успокоиться, лишь спустя час ее плач стих. Усадив девочку на колени, Клава с трудом натерла яблоко, дала ей несколько ложек, а затем приложила к груди. Видимо, истощенная плачем, малютка быстро уснула. Молодая мать не стала перекладывать ее в кровать, боясь потревожить сон. Она лишь подложила в манеж еще несколько шкурок, бережно уложила туда дочь и укрыла теплым одеялом.

— Я быстро, крошка. Попрощаюсь с твоей бабушкой и вернусь! — прошептала Клава, целуя дочь в пухлую щечку.

Накинув тулуп и надев валенки, она заперла дверь на ключ, словно желая оградить это место от чужого горя. В руках — горшочек с прахом. Клава обогнула дом, спустилась по узкой тропинке и тихонько приоткрыла калитку. В двадцати метрах виднелись подмостки, сколоченные оборотнями еще летом для стирки белья. Клава вышла на деревянный настил, желая развеять прах дорогого человека как можно дальше от берега.

— Прости, нянечка, если что было не так… Я жалею… и страдаю о твоей безвременной кончине! — прошептала Клава онемевшими губами и, дрожащими руками, перевернула горшочек.

Горькие слезы градом катились по щекам, а боль потери жгла изнутри. Серый пепел посыпался на чистую гладь озера, и через мгновение волна подхватила его, унося с собой все, что осталось от старушки. По поверхности озера пробежала сильная рябь, послышался глухой всплеск, и все стихло.

Тяжело вздохнув, Клава открыла калитку и направилась по тропинке к дому. Ирая сладко посапывала в манеже, и ее спокойное дыхание немного успокоило расшалившиеся нервы матери.

Неделя пронеслась вихрем. Прежде Клава могла уповать на заботы нянюшки, теперь же, оставшись одна, ей предстояло думать о хлебе насущном и грядущих занятиях. Восемь месяцев жизни в мире Нигар не прошли бесследно. Она помогала по дому, холила сад, бродила со старушкой по лесным тропам, где вдыхала мудрость природы. Стала постигать искусство прядения, вязания, ткачества диковинных ковров и выпекания хлеба в жаркой печи. Но главное — Клава познала здешний быт, законы и… магию. Да, именно её. В этом мире магов было немного, и каждый, даже с крохотной искрой дара, ценился на вес золота. Никто не мог объяснить, почему одним магия благосклонно открывалась, а других обходила стороной, не взирая ни на статус, ни на знатность рода. В бедной семье дитя могло родиться с крупицей волшебства, а то и двое.

Попаданка пока не помышляла о магии или иных талантах. Её ум терзали идеи, пришедшие из прежней жизни. Всё окружающее казалось чудом, дивной сказкой.

К сожалению, в своей время Клавдия Ивановна окончила лишь курсы швей и, вскоре упорхнув замуж, последовала за супругом во Владивосток, к новому месту его службы. Их направили в военную часть, точнее, на секретный объект без почтового адреса, лишь с номером ящика. Все должности занимали жены офицеров, и по настоянию мужа Виктора Клаву приняли в местную библиотеку. Читателей было немного, и она посвящала всё свободное время книгам. Этот опыт стал важной жизненной школой. Когда же у них появилась собственная квартира на Урале, а затем и дача, Клавдия применила полученные знания на практике. А после внезапной смерти мужа от инфаркта она вернулась в родной город, Володе на тот момент было уже за тридцать.

Мир этот дышал новизной, смутно напоминая Землю, но манил неизведанным. Жажда познания, неутолимая и вечная, нашла здесь новую почву.

Ночи стали бессонными, а ближе к полуночи в душе рождалась непреодолимая тяга к замерзшему озеру. Песнь вьюги, полная тоскливых завываний, уговаривала остаться в тепле, под уютным одеялом. Но чем больше Клава искала доводы в пользу домашнего уюта, тем сильнее неведомая сила звала ее во тьму. В какой-то момент сопротивление сломилось. Недовольно вздохнув, она поднялась и, кутаясь в одежду, спустилась на первый этаж.

Она наспех натянула валенки на босые ноги, распахнула дверь, впуская ледяной вихрь со снегом, и шагнула в ночь.

Сквозь густую пелену метели трудно было различить хоть что-то. Вдруг, словно мощный толчок в спину, бросил Клавдию вперед. Не удержавшись, она пробежала несколько метров и с глухим стуком упала на колени. В метре от нее вырос причудливый холмик снега, а на его верхушке алел яркий проблеск оранжевого. Смахнув снег, Клавдия замерла от изумления. Перед ней лежал маленький лисенок.

— Неужели? Разве лисы не спят в своих логовах большую часть зимы? Что же ты тут делаешь, красавица или красавец? — прошептала она, едва слышно.

Поднявшись на ноги, Клавдия осторожно взяла зверька на руки и прижала к груди. Под ладонью чувствовалось слабое, трепетное биение сердца. Жизнь угасала в маленьком тельце, и единственная надежда — согреть. Вернувшись в дом, Клава сняла с теплой печки два стареньких кухонных полотенца. Одно бережно постелила в корзинку, а вторым укутала маленькое тельце.

«Только бы не бешенство! — промелькнуло в голове. — Хотя, пока признаков нет. Как только придет в себя, дам теплой воды, тогда и станет ясно». Опыт прошлой жизни подсказывал: паралич глотательных мышц при бешенстве лишает животное возможности пить и есть. Она решила не подпускать ребенка к зверьку, пока не убедится в его безопасности.