Глава 13

На следующее утро Азамат улетел в гастрольный тур по городам России, а моя жизнь превратилась в череду сменяющихся секунд тоски, ожидания, предвкушения и нетерпения. Эти чувства были настолько сильны, что я даже не заметила подзабытого ощущения свободы. Не распознала и проигнорировала, поскольку находилась в том состоянии, когда без любимого свет не мил и воля не воля.

Напрасно Эва пыталась вытащить меня в клуб развеяться. Мне хватало шумной ночной жизни на работе, и вряд ли я буду за этим скучать. Все, что я хотела в тот момент, было похоже на две стороны одного ножа. Часть меня летела к моему темному рыцарю через километры, желая оказаться рядом, раствориться в тепле его рук и забыться в умопомрачительном воссоединении. А вторая с нетерпением ждала субботы и решающего кастинга. Я откуда-то точно знала, что все получится. Запороть его не смогу даже при огромном желании. Если бы я не дотягивала до этой планки, переживания имели бы место быть. Но я до нее дотянулась еще задолго до того, как приехала в Москву.

Сегодня у меня был первый день нашей долгой разлуки. Я скрепя сердце сказала себе, что должна выдержать это испытание гастролями с честью. Ведь сколько их еще таких будет, не сосчитать.

Едва я вернулась домой, позвонила мама. Виталик не сказал ей ничего плохого, к счастью, но дал понять, что мы разбежались. Конечно же, это вызвало у нее массу вопросов.

Я вышла на лоджию и закурила сигарету. В столицу пришла осень, одинокие деревья в тихом дворике уже начали желтеть. Сейчас я не замечала унылой убогой обстановки своих условий проживания, мыслями я была уже в шикарных апартаментах Валиева.

— Мам, понимаешь, я встретила человека… — никогда прежде меня не тянуло на откровенность с матерью, но сейчас я говорила и не могла остановиться, даже не слышала ее нравоучений и просьб дать Витальке второй шанс. — Он такой… рядом с ним я словно счастливая девочка, которой нет нужды бунтовать и принимать решения самой. Он красив и очень известен. Не спрашивай больше ни о чем, прошу. Через время мне будет что тебе сообщить. И не только касательно моего возлюбленного. Просто подожди немного!

Услышала. Прервала поток причитаний по поводу Витальки. Странно, раньше она его не любила, говорила, что он похож на моего безвольного отца и не даст мне хорошего будущего в браке. Почему сейчас встала на его сторону? Испугалась, что в Москве со мной может случиться непоправимое? Или уже тогда что-то чувствовала?

— Да поняла я все. Какой он? Если не хочешь называть его имя и то, на каком этапе сейчас ваши отношения.

— Он сильный, мама, — я затянулась, выдыхая дым, — он готов взять на себя все проблемы своей женщины. Окружить ее любовью и вниманием. Он богат. Он по-своему жесткий, но его строгость дарит крылья. И он… он хочет детей.

— Внуки, — голос матери дрогнул. — Одна просьба, не рожайте их в грехе. Он не женат, я надеюсь?

— Нет! И поверь, намерения у него очень серьезные… вот увидишь! Не слушай никого, особенно Виталика. Клава привет передает. И меня почти взяли на работу в шоу «Антарес».

Матери это название мало о чем говорило, хотя она много сил и времени вложила в мои танцы. На телевизор у нее редко оставалось время.

— Будь осторожна, Милана. И еще. Виталик поехал в Москву. Я не хотела тебе говорить, но если ты твердо поставила точку, не давай парню никаких больше ложных надежд. Схожу в церковь и поставлю свечку за то, чтобы у тебя все получилось.

— Особенно в субботу. Молись за меня, — я затушила сигарету, иронично усмехнувшись над религиозностью матери. Хотя не мне ее судить. Ну какие в нашем поселке развлечения? Только рынок, работа и церковь. Вырваться их этого бесперспективного места было самым лучшим моим решением за последние годы.

Кольнуло тревогой, когда я представила, что Виталик может легко найти меня и устроить разборки. Вряд ли он в Москву приехал смотреть на Кремль с Мавзолеем. Азама поблизости нет (и слава богу, я помню несчастного клипмейкера, которого он едва не сбросил с третьего этажа заброшенного здания), но я не передать как не хочу встречаться с бывшим. Говорить не о чем. Слушать его обещания и смотреть в потерянные глаза — сомнительное удовольствие, зная, что оскорбления тоже не заставят себя ждать. Как давно он уехал? Если после нашего разговора, уже должен быть здесь. Ну, пусть поищет меня, надеюсь, не найдет.

Сегодня последний день моей работы в клубе. Марьяна упросила. Ничего, всего лишь день, пять часов — и я свободна. Кастинг, который, уверена, не завалю, поскольку Веббер и Антипенко заинтересованы во мне куда больше, уже послезавтра. Скоро прежняя жизнь останется за бортом.

У Эвы сегодня и завтра был выходной. Она уезжала за город со своим новым поклонником, каким-то мажором.

— Чем я хуже тебя? — смеялась моя приятельница, упаковывая в чемодан эротичное боди. — Может, это мой вариант Азамата. Так что не серчай, что не смогу поддержать тебя на кастинге. Уверена, ты порвешь всех.

— Да тебя и не пустят туда, Клав.

— Ой, молчи. Так бы и двинула тебе в челюсть от зависти, сучка ты фартовая! — беззлобно выпалила подруга. — Покажи всем там. Чтобы знали, что провинция рулит!

И она уехала, а я еще острее ощутила свое одиночество. Так я думала — что это именно тоска, а не предчувствие чего-то неотвратимого и страшного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А дальше… почему-то в моей памяти отпечатался не сам кошмар, который не оставил мне шанса избежать злого рока и сделать правильный выбор, а все то, что ему предшествовало.

Я выпила несколько чашек кофе в пустой квартире, залила в «Инстаграм» фотографии с сафари, которые подретушировал и одобрил Валиев, получила рост лайков и подписчиков, справилась с искушением позвонить ему — тоска сжигала, опустошала и давила на плечи. Мне не хотелось идти в клуб — даже зная наперед, что я там танцую в последний раз.

К слову, он стал действительно последним.

Но тогда я и подумать об этом не могла. Помню, заказала доставку еды к завершению танцпрограммы, прихватила с собой две бутылки шампанского, чтобы отметить с девочками свой уход, вызвала такси. В клубе все было по-прежнему: любопытство, зависть, ненависть Азы и ее подручной. Я нанесла грим, переоделась, объявила девчонкам, что по завершению работы празднуем мое увольнение. Это многих удивило. Но не тех, кто уже знал, что на меня положил глаз «Антарес». Помню, попросила кого-то вызвать курьера, чтобы привез бутылку виски, пока не настал час сухого закона — двух бутылок шампанского на шесть девчонок было явно мало.

А затем я привычно потрясла свои стрипы, чтобы высыпать битые стекла и иглы, если такие имели место быть, ничего не обнаружила и поэтому спокойно обулась. На секунду показалось, что в области плюсневой кости что-то давит, мешая, но я не придала этому значения: такие фантомные дискомфортные ощущения знакомы каждой танцовщице после долгого танца. И когда меня позвали на сцену, я выдохнула, настраиваясь показать класс, чтобы Милану Савельеву запомнили все и надолго, подождала, когда энергия танца вольется в кровь и зарядит тело, ловко вскочила на ноги…

Боли я поначалу не почувствовала. Только странный щелчок и чувство влажности в области пальцев. Оттого и сделала еще несколько шагов, прежде чем стопу пронзило такой острой болью, что я закричала, не в состоянии устоять на ногах.

Колени подогнулись. От боли в глазах все потемнело, и я рухнула на пол. По белой коже туфель и прозрачной платформе потекли ручейки крови, капая на пол…

Мне казалось, что мою правую ногу пронзило насквозь острым ножом, попытка пошевелиться вызвала болевой шок. В глазах начало темнеть, а я, еще не понимая, что произошло ужасное и непоправимое, надсадно взвыла от боли, пытаясь удержаться на краю сознания…

— Она упала!

— Там кровь!

— Снимите с нее стрип!

— Доктора! Да ей ногу разрезало!

— Марьяна, где Марьяна? Ей надо в «скорую»…

Слова долетают до меня звенящими, словно эхо в пещере, отрывками. Я лишь ору от боли, когда кто-то снимает с меня туфли, и следом отключаюсь от болевого шока.

— Что это за хрень? Ты видела подобное?..

— Похоже, что они выпрыгнули при давлении, как стилеты… У нее вся стопа изрезана…

— Скорая! Алло! Срочно, вашу мать!

— Милана! Милана! — голос Марьяны не дает погрузиться в беспамятство. — Открой глаза, не засыпай! Да перевяжите ей ступню, она кровь теряет! Милана!

Удерживаюсь за ее голос, протягиваю руки, ощупав ее лицо.

— Все хорошо, Милочка. Потерпи… А ну на место положила! Не трогать обувь и это устройство до приезда полиции! — кричит кому-то и вновь сжимает мою руку.

Я хочу спросить, что произошло — и не могу. Ногу словно огнём охватывает, сознание вновь плывет. Я чувствую, как кровь вытекает болезненными толчками, тело немеет, глаза закрываются. Но это не кровопотеря — она незначительная. И не совсем болевой шок — перед танцем я разогрелась адреналином, что меня частично спасает. Сознание жаждет отключиться, чтобы не прийти к самому верному выводу, а именно: я больше не смогу танцевать…

— Марьяна… я послезавтра в… «Антарес»… — хриплю, отказываясь принять страшный вердикт.

— Я позвоню Алле, она подождет, пока ты восстановишься! Милана! Милана, не закрывай глаза!

— Позвони… Азамату… — свет гаснет, я только вижу бригаду медиков, спешащих ко мне, теряю ощущение руки Марьяны и проваливаюсь в зыбкую темноту…

Спустя сутки

— С дороги, вашу мать! Ты, чепушила, у меня морг мыть пойдешь, а не здесь руками махать… Не сметь преграждать мне дорогу, твари! Милана!

Голос Азамата Валиева похож на рык раненого зверя. В нем столько отчаяния, ярости, нежности, беспокойства и обещания сжечь весь мир ради возмездия, что я поворачиваю голову, вынырнув из своей апатии. Но радости нет. Слишком сильно придавил меня приговор врачей, чтобы я сейчас обрела способность радоваться, пусть даже появлению любимого мужчины.

Нет, для кого-то их прогнозы показались бы оптимистичными и благоприятными. Три месяца на реабилитацию. Ходить я смогу, даже без хромоты. Сухожилия не затронуты. Но вот танцевать… Возможно, спустя год или больше. Ключевое слово «возможно».

Год или больше, какая малость. Для танцовщицы это приговор, даже если она будет полна решимости обучиться танцу с азов. Мышцы атрофируются. Пластичность уйдет. Нагрузки, которые пришлось бы выдерживать в «Антаресе» — отныне под запретом до конца жизни. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня произошел нервный срыв.

Он напугал всех врачей элитного медкомплекса. Меня обкололи каким-то ядреным успокоительным и снотворным, что только больше усугубило мою апатию. И сейчас я взирала на ворвавшегося в кабинет Азамата, мужчину, отнявшего мой покой, а в душе зияли пустота и бездна. Моя боль не могла исцелиться даже взглядом на него, своего будущего мужа, который бросил все дела и сорвался ко мне, наплевав на гастрольный график.

— Лана! — как эхо, выдохнул Валиев, подошел к кровати, заглянул в мои глаза… и, задохнувшись от боли и бессилия, неожиданно закрыл лицо руками, опускаясь на стул у кровати.

Я сглотнула, испытывая растерянность оттого, что приходится видеть его таким. Но Азамат быстро справился со своими эмоциями, отнял ладони от лица. Между бровями залегла уставшая складка, уголки губ нервно подрагивали. Мой мужчина был в бешенстве, готовый рвать всех на флаг Италии, но понятия не имел, с кого начинать.

— Я не должен был заставлять тебя саму разбираться с ним… прости меня, Лана! — дрожащим от ярости и отчаяния голосом сказал Валиев.

Я едва понимала, о чем он вообще говорит. С кем мне предстояло разбираться и почему. Анестезия превратила израненною стопу в бесчувственную плоть, только стягивающее ощущение швов и повязки ощущалось. Да и самая страшная боль не могла меня выбить из колеи так, как безжалостный вердикт.

— Он приехал сюда… Как будто знал, что меня не будет в городе, а ты беззащитна. Я был глупцом, Милана! Я должен был нанять для тебя телохранителей… Или не пустить твоего бывшего в столицу… Должен был, но не сделал! Милана, моя гордая раненая орлица!

Он держит мою руку и нежно гладит. И панцирь апатии начинает медленно рассыпаться на пыль и прах. Нежность мужчины, которого я люблю, может крушить стены. Но вместе с теплом и желанием прижаться возвращаются слезы. Я с ним ранима как никогда и ни с кем.

— Кто… Виталик?

Сглатываю. Ужас случившегося бьет под дых и вытесняет обволакивающую ласку Азамата.

— Он арестован. Он больше не появится в твоей жизни.

Я вспоминаю, мама мне сказала, что Виталик приехал в Москву. Я решила, что он меня вряд ли найдет. Выходит, нашел. Но плохо понимаю, каким боком бывший причастен к тому, что со мной произошло. Его бы не пропустили в такой дорогой клуб даже за взятку — он не держал в руках столь весомых сумм никогда. Да и все его геройские подвиги ограничивались поднятием жопы с дивана, такие решительные действия для него были табу. Не мог же он любить меня настолько, чтобы отомстить? Да и проникнуть в клуб, чтобы это сделать… Нет, неувязка. Даже если решить, что мой отказ его настолько обидел, что свел с ума.

— Да нет… это девчонки… я даже знаю, кто…

Азамат сглатывает и смотрит на меня с нежностью и сожалением. Затем достает свой айфон и, разблокировав экран, протягивает мне.

Там фотография. Какая-то странная штука. Похожая то ли на мышеловку, то ли на кастет. Рамка из фанеры, тонкая проволока и тонкие лезвия. Сверху обтянуто поролоном. Я не понимаю, что это за конструкция, с ужасом смотрю на лезвия, и ногу простреливает фантомной болью, а к горлу подкатывает тошнота. Я отказываюсь верить, что наступила на подобную.

— При давлении срабатывает система поворота. Они складываются и поднимаются вверх. Мне в полиции пояснили. Немудрено, что ты ее не заметила, она тонкая и легкая. Под стелькой вообще не заметна…

Я начинаю плакать. Азамат трясет головой, наклоняется ко мне, снимая слезы своими губами, поглаживая по лицу.

— Тише, тише, девочка… моя гордая орлица… я не должен был тебе это показывать, но иначе не мог. Виталия Стецюру задержали в кафе на соседней улице. Просто проверка документов. Он был пьян и оказывал сопротивление, оттого его забрали в отделение и обыскали. Вот что нашли. Копия того, что было у тебя в обуви.

Я бы хотела вновь погрузиться в апатию и не слышать этого. Но слова не горят. Они бьют по моему сознанию, вызывая обильные слезы, которые переходят в рыдания. Даже поцелуи и объятия Азамата не спасают.

— Я убью его, — от решимости в голосе Валиева стынет кровь. — Он не жилец после того, что сделал с тобой. Клянусь, орлица. Не плачь, у тебя лучшие хирурги, они сделают все, чтобы однажды ты вновь смогла танцевать…

Если это Виталик, я действительно хочу его смерти. Такое не прощают. Обнимаю шею Азамата дрожащими руками и реву в голос. В палату врывается медсестра и пытается наехать на Валиева, но замолкает, наткнувшись на тот самый взгляд, от которого стынет кровь. Что-то бормочет под нос и уходит, вновь оставив нас вдвоем. А я заливаю слезами похороненные мечты о будущем и цепляюсь за Азамата, как за спасение в этом море страданий и подлости. Уже понимая, что он — единственное, что у меня все еще есть. Что не бросил, сорвался с гастрольного тура, как только узнал, потому что я для него так важна и любима.

— Ты… — мне надо услышать утешение и подтверждение своим надеждам, — ты же бросишь меня… Вдруг я не смогу ходить… буду хромать… Зачем тебе такая жена…

— Самая любимая и неповторимая, — Азамат закрывает мне рот поцелуем. Он тяжело дышит и смотрит на меня с таким одержимым восхищением, что внутри становится жарко и сладко. — Ты сможешь ходить. Уже совсем скоро. И свадьба состоится. Я уже не могу без тебя, моя Милана…

— Я не смогу танцевать… никогда больше… Азам, ну почему так? После того, как меня почти взяли в «Антарес»…

— Милана, орлица моя, не говори так. Я звонил Алле Веббер. Она сказала, что будет ждать тебя, сколько понадобится. Год, два, больше.

— Я утрачу технику…

— Нет, орлица. Научившийся дышать разучиться не может. Ты вновь вернёшься и покоришь мировую сцену. Моя жена. Моя бесстрашная птица…

Его поцелуи сминают мои рыдания. Его ласка вытесняет смертельный холод опустошения. Он мой. Любимый мужчина остался рядом. Этого достаточно, чтобы позволить мне удержаться на краю бездны и не сойти с ума.

— Ты же нарушил гастроли…

— Плевать. Керим организует мне вертолет, я успею. Как ты могла подумать, что я оставлю тебя? Я петь не смог бы, не убедившись, что с тобой все хорошо! Никакие гастроли и даже все деньги мира не могли меня остановить. Я должен был обнять свою несравненную девочку и дать ей понять, что никогда не оставлю! Я уже совершил эту ошибку, но больше ее не повторю…

Словно в подтверждение слов, телефон Валиева разрывается трелью. Он не обращает на него внимания. Целует, гладит, шепчет жаркие слова любви. Но когда звонок раздается повторно, не выдерживает. Отвечает, грубо выругавшись.

— Керим, мать твою, я сказал! Моя невеста в больнице! Что?.. Да срать я хотел на твои неустойки! Не знаю, скажи им, что мои антифанаты устроили митинг! Да, скажи, что Азамат Валиев засцал и боится выйти на сцену, если ничего другого придумать не можешь! Откуда я знаю? Найми с десяток этих сявок и пусть побьют бутылки у концерт-холла…

Я поднимаюсь на локтях, смотрю в побелевшее от ярости лицо своего любимого мужчины. От его грозных слов становится не по себе. Но сейчас он защищает и оберегает меня, и мне не страшно. Только я не хочу, чтобы у него были проблемы. Он мало чем мне поможет. Я уже счастлива оттого, что он приехал ко мне, нашел нужные слова, а виновного нашли. Я не знаю, что Азамат сделает с Виталиком. Но что бы ни сделал — я не стану ему мешать. Я сама хочу смерти своего бывшего.

— Азам… — накрываю его руку своей, — не надо, прошу.

— Подожди! — рявкает продюсеру, откладывает телефон. — Что, моя птичка? Не вставай, не двигайся. Сильно болит? Я сейчас позову доктора, пусть даст тебе обезболивающее… Милана, солнышко, не плачь!

— Нет… — сглатываю, — все хорошо… Просто возвращайся… не надо ругаться с продюсером, ты артист и обязан делать свою работу. И я… я не хочу, чтобы ты видел меня такой… Прошу…

— Милана, я не брошу тебя. Плевать на концерты. Я не оставлю свою девочку!

— Пожалуйста! — я безумно хочу, чтобы он остался. Но мне как никому знаком вопрос обязательств и вложенных средств. — Не ругайся с ним… Лети, дай концерт… А я поправлюсь к твоему возвращению, и буду ждать его с нетерпением.

Валиев смотрит на меня пристально, его взгляд проникает в душу, рассыпая там искры тепла и эйфории.

— Ты все равно от меня не избавишься. Я внесу в райдер вертолет. И будь уверена, когда будет свободное окно, я окажусь здесь! — целует в лоб и возвращается к телефонному разговору. — Слыхал, Керим? Благодари мою будущую жену! И я обязуюсь не срывать концерты впредь, если ты предоставишь мне воздушный транспорт, чтобы я мог в свободное время навещать свою Милану. Что? Через час? Ну ты хитер, однако. Смотри, в грузовом отсеке я не полечу. Комфорт, достойный моего уровня. Да, скажи спасибо, что я не затребовал кресло пилота, ты же знаешь, что я умею управлять!

Они еще говорят, Азамат встает и ходит по палате. Он похож на разъярённого тигра, а я не могу оторвать глаз от этой завораживающей силы и мощи. В палату стучат, и двое ребят в костюмах вносят огромные букеты роз и лилий. Азамат кивает, улыбаясь мне, но с продюсером по-прежнему говорит на повышенных тонах.

Мне принесли также планшет и какие-то приятности в больших корзинах. Одежда, косметика. Я ведь так и лежу в обычной больничной рубашке — той, что закрывает грудь и живот, но при движении открывает спину. Сглатываю, понимая, что меня раздели, когда снимали костюм черной птицы.

— Прости, любимая. Я не нал, что этот жучара так быстро организует вертолет. Надо лететь… — Азамат осыпает мое лицо поцелуями. — Телефон не выключай. Я буду звонить так часто, как только смогу. Крылья моей орлицы скоро заживут, и мы будем летать выше неба и даже вселенной…

Целует меня — долго, неистово. В поцелуе нет страсти, только жажда обладать и не отпускать, несмотря на жизненные невзгоды. А затем быстро выходит, и мне на миг кажется, что Азамат незаметно смахнул скупые мужские слезы.

А затем мне перевязывают рану, доктор — приятный седовласый мужчина в белом халате заверяет меня, что все будет хорошо. Даже шутит, что до свадьбы заживет. Азамат всем дал понять, что я его будущая жена, и создал мне королевские условия. Мне приносят костыли, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Но быстро к ним привыкаю. Теперь не нужно звать сестру-сиделку, чтобы сходить в туалет и привести в порядок лицо и волосы. В одной из корзин я нахожу целый набор La Praire, и грустные мысли вытесняет радость. Меня окружили шиком и богатством. Азамат знает, как сделать так, чтобы я не погрузилась в пучину разбитых иллюзий.

К вечеру меня навещает еще один гость, вернее, гостья — Алла Веббер. За окном темно, но с ее появлением как будто снова всходит солнце. Она роскошная. На лице ободряющая улыбка, в руках корзина красивых цветов, я таких прежде еще не видела.

Мы говорим долго. Она пытается меня утешить. Рассказывает, что немало повидала на своем веку подобного — и иглы в пуанты, и специально нанятых упырей, которые ломали ноги балетным. Что это не приговор. Мне доктор не говорит ничего, но ей рассказал. Да, предстоит реабилитация. Но после этого можно вернуться в профессию, если очень сильно этого желать. Есть новые прогрессивные технологии. Есть программы быстрого восстановления. Она готова ждать меня в любой момент — в «Антаресе» всегда будет закреплено резервное место.

Мне так хочется верить этой потрясающей женщине! И я действительно проникаюсь ее словами, когда она обнимает меня на прощание. У дверей поворачивается и с улыбкой кивает.

А у меня все обрывается внутри. Я не глупа. Я вижу в ее улыбке то, что окончательно расставляет все точки над и. Она прощается со мной навсегда. Ее долг выполнен — Алла просто поддержала мой боевой дух далекими от реальности обещаниями. В ее глазах боль сожаления и жалость. Этого достаточно, чтобы я поняла одно:

Я никогда больше не смогу танцевать.

Азамат

— Куда теперь? — нейтрально интересуется мой водитель. — На аэродром?

Керим и его успел достать по телефону. Наверное, требовал оглушить меня и отвезти в таком виде на взлетную площадку, чтобы я не придумал себе еще одно неотложное дело в столице. Нет, дорогой друг, я тебе не цепной пес, чтобы плясать под твою дудку. У меня действительно есть еще одно дело в Москве. И прямо сейчас я намереваюсь его решить.

— На дислокацию джип-сафари. Быстро.

Не то, что я переживаю за то, что человек, с которым надо встретиться, истомится от ожидания. Это сегодня будет не самой большой его проблемой. Усаживаюсь на пассажирское сиденье и набираю дружбана.

— Привет, я скинул тебе координаты. Давай пулей туда. Охрану прихвати. Им тоже будет нескучно.

Пашка нехорошо посмеивается в ожидании забавы. Я и сам ухмыляюсь, предвкушая шоу. Автомобиль несется по загородной трассе. Я закрываю глаза, не понимая, отчего меня шторит сильнее: от запаха Миланы с ее широко распахнутыми, полными слез лазами или от предстоящего развлечения.

Милана. Сегодня у меня не осталось сомнений в том, что я к ней чувствую. Я люблю ее. Эта любовь больше похожа на одержимость и хаос, и она не сулит ей ничего хорошего. Потому что я ненавижу себя за пережитые чувства, и скоро эта ненависть сломает стены своей темницы, набросится на нее. Я никогда не хотел испытывать ни к кому подобного, и вот…

Я не отдаю себе отчета в том, что уже начал безжалостно наказывать Лану за то, что она во мне разбудила. А может, мне просто позарез необходимо, чтобы она была только моей. Ни с кем ее не делить, никому не отдавать! Речь даже не о бывших и всех тех, кто роняет слюни, глядя, как она двигается на танцполе. Я не хочу отдавать ее этим танцам, которыми она так одержима. Этой перезрелой шлюхе Веббер, сулящей золотые горы. Я знаю, что Милана вполне может получить это все, и тогда о тихой гавани вместе с ней, детях и семье, где главное слово всегда остается за мужчиной, можно будет забыть. Это не входит в мои планы. Я придерживаюсь очень строгих взглядов относительно брака, и то, что я атеист до мозга костей и не намерен надевать на нее чадру, существенно дела не меняет.

Моя жена станет частью моего имиджа. Я заставлю ее вложиться во внешность и привить должное воспитание. Создам ей иллюзию общественной деятельности и уютного женского бизнеса на просторах инстаграма. Я еще не решил, что это будет. Точно не танцевальная студия — с танцами для нее покончено отныне и навсегда. Магазин одежды или салон красоты имени себя любимой — в самый раз. Конечно же, убиваться на работе будет не она, а специально нанятые для этой цели профессионалы. Ее удел — семья. Мои интересы, интересы наших детей и дополнение к моему новому образу. Точка.

На равнине, где мы не столь давно гоняли на джипах, безлюдно. Вдалеке желтеет контур лесополосы, ветер нагибает сухую траву и поздние луговые цветы кое-где. Но я сразу замечаю статную фигуру девушки в пальто-оверсайз серого цвета и кроссовках на высокой подошве. Она нервно курит, пытаясь пригладить растрепанные от ветра черные волосы. Звук двигателя заставляет ее повернуться — излишне резко, нервно, и я самодовольно улыбаюсь.

— Как тебе? — спрашиваю у хмурого водителя. — Приятная сучка?

Он бурчит что-то нечленораздельное. Его, наверное, никогда не перестанет коробить мое отношение к прекрасному полу. Поправочка, к падальщицам от этого прекрасного племени.

— Да брось ты, — с веселой иронией хлопаю его по плечу. — У нее четверка. Силиконовая. И сосет круто. Что я тебя все время эксплуатирую? Отведай десерта.

Не дождавшись ответа, выхожу в пронизывающий холод позднего октября. Солнце уже не согревает, осень окончательно накрыла город. Опускаю руки в карманы худи, расслабленным шагом подхожу к напряженной телке.

— Привет, Аза!

Она смотрит на меня настороженно, но я вижу в ее глазах то, что ни с чем не спутать: блядское желание тут же раздвинуть передо мной ноги. И немое восхищение в ожидании наживы. Ну, я сам ей это пообещал, так что тут никаких претензий.

— Азам, — тянет тюнингованная казашка голосом сквиртующей кошки, — Я замерзла… Почему тут, а не в кафе? Моя ласточка едва не увязла в грязи, — кивает на свой маленький «Пежо» и тут же широко улыбается.

— Я тебя согрею! — самодовольно отвечаю, оглядываясь. Где этот Паха запропастился? Пока доедет, я потеряю весь интерес к развлечениям. — Перейдем к делу?

— Перейдем, — выдыхает с разочарованием, что я прямо сейчас не кинулся ее драть прямо на капоте «ласточки». — Ты… привез?

— Привез что? — вкрадчиво улыбаюсь, нагло разглядывая ее грудь под трикотажем водолазки. — Ах, да. Себя вот привез. Чем не награда?

— Азамчик, ты всегда для меня самая большая награда, — облизывает пухлые губы, не почувствовав подвоха. — Но ты же знаешь, как трудно в этом мире выживать девушке с хорошим вкусом. Я про деньги. Привез?

— Какие деньги? — ловлю кайф от смены эмоций в ее раскосых черных глазах. — Разве это работа для тебя? Я не заставил тебя делать ничего из того, что не принесло бы тебе удовольствия.

— Подожди, мы так не договаривались! — плотоядная улыбка покидает ее губы. — Ты знаешь, как я рисковала? А если бы она нашла эту херню? У нее врагов почти нет, все стрелки сразу бы на меня!

— Какую херню? Ты о чем вообще?

Свожу брови, добавляя своему взгляду той самой ледяной глубины, от которой у нее должен пропасть дар речи и включиться соображалка. Но нет, силикон и гиалуронка, похоже, обладают разрушительным действием на мозг.

— Азамат, я не поняла. Ты сам сказал порезать ноги своей кукле! И эту херню ты мне дал! Прекрати меня разводить, я замерзла и не в настроении.

— Та я вижу, что ты замерзла. Несешь херню. Или это твой ПМС обретает такие сумасшедшие масштабы?

Звук клаксона заставляет Азу нервно повести плечами, но она так взбешена и поражена моим уходом в несознанку, что едва удостаивает взглядом два джипа, которые несутся к нам по бездорожью ухабистой равнины. Паша пожаловал. Да еще собрал компанию. Сейчас кому-то будет жарко.

— Знаешь что, Азам! — ее ноздри раздуваются, кулаки сжимаются. — Я тебе не лохушка, которой можно пообещать золотые горы и кинуть. Я прямо сейчас поеду к Милане и все ей расскажу! Нет, даже не к ней, сначала в полицию… хотя даже не так! Там ты всех купил, но прессу тебе не купить ни за какие бабки! Давай так, отдаешь мне то, что обещал, потому что потом выкупать мои показания тебе станет дороже!

— О, ты такая сексуальная в гневе, — краем глаза вижу, как к нам направляется Пашка в сопровождении двоих бодигардов, а из второго джипа выбираются трое ребят. Я не знаю никого из них, да мне и плевать. Жаль, не смогу присутствовать на сегодняшнем пиру.

— Привет, бро! — обмениваюсь с Пахой приветствием. — О, ты об этой курице говорил? Удивил, планка растет.

Аза переводит на него яростный взгляд. Похоже, в ее тупую башку не скоро дойдёт, как она попала. Пора начать пояснять.

— Хочешь баблосиков? — ласково произношу я. — Хорошо, но для начала покажи, как сильно ты их хочешь. Стань на колени и отсоси моему другу.

Она переводит на меня потрясенный взгляд, и глаза расширяются от ужаса. Вот. Это то, чего я так давно ждал. Темная энергия заполняет кровь, насыщает тело чувством абсолютной власти, и я едва не рычу от этого долгожданного освобождения. Чувствую, как губы расплываются в жестокой и безжалостной улыбке, делаю шаг к Азе, которая еще не пришла в себя от шока. Хватаю за отвороты серого пальто, приближаю свое лицо к ее лицу, вдыхаю запах страха, считываю оттенки эмоций в ее глазах. Что-то перекрывает на миг источник энергии — ах да, я наклонился к ней так, будто ищу поцелуя. Позволяю суке несколько секунд потешить себя иллюзией того, что меня просто пробило на тройничок, и виной тому ее неземная красота. А затем, дождавшись, когда страх и недоумение в темных маслинах сгладит поволока похоти, с циничной ухмылкой тяну за воротник и со всей силы бью ее коленом в живот.

Так же резко отпускаю и отхожу на шаг, глядя, как растерявшая весь свой блеск красотка падает на колени в вязкую грязь, пачкая джинсы и полы пальто. От моего удара ей трудно дышать, и она жадно хватает ртом воздух, обхватив живот. Даже не кричит, ибо сил не хватит.

— Приступай, — благосклонно позволяю Пашке, отхожу в сторону. Но тут же понимаю, что мне мало. Собственно говоря, мне будет и без того мало ее унижений и боли. Подскакиваю, захватываю пальцами подбородок Азы, сжимая до нешуточной боли, заставляя смотреть себе в глаза.

— Так кто, повтори, и что заставил тебя положить в ее туфли? Отвечай, тварь!

— Т… ты… — хрипит Аза, но уже не от упрямства. Она в шоке и не знает, какой ответ должен быть правильным.

Размахиваюсь и бью ее кулаком по лицу. Так сильно, что даже ушибаюсь о ее зубы. Кровь брыкает на землю, пачкает голубые джинсы и край водолазки. Паха кривит губы.

— Азамат, бро, ну хватит. Как она сосать теперь будет?

— Еще раз, мразь ты вонючая, — сжимаю челюсть, надавливая на место ушиба. Вопль телки прерывается клекотанием крови в горле. — Кто заставил тебя это сделать?

— Аза… ат… — пытается произнести она, и тут же получает новый удар в нос.

— Неправильный ответ! Кто заставил тебя навредить Милане?

Ее взгляд плывет, но я не намерен позволять ей отключаться. Наша игра еще даже не началась.

Она что-то мычит. Я замахиваюсь и с садистской ухмылкой останавливаю кулак в миллиметре от ее переносицы.

— Если ты хоть где-то вякнешь, тварь узкоглазая, я приеду лично в твою Усть-Удмуртию. Я найду твою мамашу, которая родила на свет такую мерзкую блядь, и вырву ей матку. А потом я заберу твоего четырехлетнего пиздюка и выпущу погулять на скоростном шоссе, при этом сниму все на камеру и дам тебе посмотреть за стаканом попкорна. Ты меня поняла, сука?

Аза сжимается и начинает рыдать. Я смотрю на это со смесью отвращения и любопытства. Кровь смешивается с соплями, а в глазах наконец-то появляется понимание. Моргаю, вспоминая слезы другой женщины — Миланы, и ненависть к Азе грозится сломать края. Тогда точно не удержусь и грохну ее прямо тут.

— Так кто попросил тебя это сделать?

— Я… с… ма… — заливая колени кровью, с трудом произносит Аза.

— Какая же ты мразь, — встаю и отхожу в сторону. — За это тебя надо наказать так, чтобы больше и думать не могла о подобном. Паш, пользуй, пока на человека похожа.

— Азам, а ели братва захочет? Ну потом, на даче? Давно так не развлекались, — тянет бро и автор моих тексов по совместительству. А еще говорят, поэты добрые и сострадательные.

— Да сколько угодно. Только в живых оставь, мы не звери. И да, тут такое сафари классное. Мы с Эпи не столько давно развлекались. Даю идею, устройте «веселые старты». Кто загнал ее первым, тот и дерет.

— Сначала я сам, — ударив кулаком о мой кулак, похабно ухмыляется Паха и начинает расстегивать ширинку. А я возвращаюсь к машине, лишь криво усмехнувшись, услышав за спиной стон, рыдание и звук пощечины. Киваю другим присутствующим и возвращаюсь в машину.

Водила сидит и, видно по лицу, хочет высказать мне все, что думает. Затем заводит машину и мы покидаем место развлечения. Жаль, не могу остаться там до конца представления.

— Что? Представляешь, эта телка покушалась на жизнь моей будущей жены. Только не говори, что этим занимается полиция, а то уволю нахер, — не знаю, зачем ему это поясняю. Может, издеваюсь, прекрасно зная, как ему трудно будет совершить подобное, если кто-то обидит его семью. Человек чести и просто сказочный лузер.

— Вам звонили, — умело скрыв негодование в голосе, говорит он. — Ваш продюсер. Я сказал, вы заняты.

— Керим! — набираю его номер. — Все, да не галди ты! Еду на аэродром, буду там через пятнадцать минут. Да не части, еще два часа до выступления! Все, давай, ситуация под контролем!

Закрываю глаза и погружаюсь в свои мысли, чувствуя, как сыто урчит мой внутренний шайтан. Все складывается как нельзя лучше. Я перекрыл своей будущей жене все перспективы, причем чужими руками. Плюс напился сполна, удовлетворив свою жажду крови с этой узкоглазой шалавой. Милане еще долго не доведется видеть голодные оскалы моих персональных демонов…