Глава 18

Азамат

Я послал все к чертям — перелеты, гастроли и свой расписанный на год график. Все это не имело значения. В тот день, когда я решил, что никуда уже Милана не денется и пора снимать маску идеального мужа, я просчитался.

Никто и никогда так долго не осмеливался мне противостоять. Воля моей орлицы оказалась крепче и куда сильнее. Я настолько был к этому не готов, что когда прозвучало страшное слово «развод», у меня попросту снесло крышу.

Все буквально наслоилось одно на другое. Устроив ей экзамен на послушание с тем откровенно блядским костюмом, я не знал, что это ударит прежде всего меня самого. Вот тогда я сорвался.

Ее слезы были слаще самого изысканного десерта. Ее замешательство стало тем самым наркотиком, против которого кокс казался пресной детской присыпкой. Я жаждал только одного — сломить мятежный дух моей жены, или то, что от него осталось.

Пояснить ей раз и навсегда ее роль при мне. Роль статусной игрушки и безропотной рабы. Коллекционной куклы, которую я имею право апгрейдить и наряжать по своему усмотрению. Красивого аксессуара, на который будет молиться толпа фанатов — на публику мы будем изображать самую счастливую семью в мире.

Один Керим знал, вернее, догадывался, что происходит за стенами нашего брака. Но все, что он мог — только зыркать с осуждением и молчать. Мой имидж играл новыми красками и приносил ему баснословную прибыль. Обновление репертуара привело толпы новых фанатов, даже тех, кто рэп на дух не переносил. Я воспевал счастье быть мужем и отцом, любить самую лучшую из женщин в мире и осуждал свой прежний образ жизни в новых текстах.

Милана не сдалась. Я думал, что все ее сопротивление рухнет после штампа в паспорте. Оттого я поспешил утвердить свои права в первую брачную ночь, не дать ей опомниться. Практически деактивировал ее подруг. Красотка Ларчикова была отнюдь не дурой и знала обо мне предостаточно. Да и эта Клава тоже стремилась подорвать мой авторитет в глазах Ланы. Хватило камер наблюдения во время их девичьих посиделок — Юля постаралась записать каждое слово.

Увы, орлица оказалась сильнее. Но меня не восхищал чужой дух сопротивления. Я знал только один путь — крушить, ломать и побеждать.

Я мог закрыть ее в четырех стенах и делать все, что мне заблагорассудится. Бить, иметь во всех позах и запретить ей даже думать. Но Миланка была мне необходима как щит моего семейного благополучия для прессы. И я был намерен играть эту роль, поэтому пришлось до поры до времени отказаться от своих истинных желаний в ее отношении.

Было еще что-то. Когда она сказала о разводе, я испугался не того, что наша образцово-показательная сказка рухнет, как карточный домик. В тот момент я понял одно: я слечу с катушек, если ее потеряю. Я не могу дать ей уйти. Нет, она останется по собственной воле, по ней же примет мои правила. Я люблю ее.

И лучше бы я ее ненавидел. Потому что — я всегда это знал — той, кого я полюблю, придется жить в аду. В огне моего одержимого чувства. В клетке моей разрушающей и н похожей ни на что другое любви.

Я, скрепя сердце и уняв своего шайтана обещанием скорого пира, стал тем, кого моя жена хотела видеть рядом. Я не давал ей вспоминать о том, что произошло после вручения премии Муз-тв. Осыпал подарками. Провел беседу с тещей, которая медленно, капля за каплей, заронила в голову дочери постулаты о терпении и доминирующей роли мужчины. В изоляции от подруг, в тисках нашей плотной обработки у Миланы не было никаких шансов.

…В Париже весна. Легкий ветерок колеблет занавески на окнах президентского люкса в шикарном отеле. Шпиль Эйфелевой башни окутан призрачным неоновым сиянием, а Милана сладко спит, раскинувшись на широкой кровати.

Я сегодня вновь был с нею груб. Нет, я не оскорбил ее и не ударил — сахарное шоу невыносимой сентиментальности, как зовут такой откат психоолухи всех мастей, продолжается. Мой шайтан брал ее кровь и пил душу из ее пухлых губ исключительно во время наших сексуальных схваток. Это было безопасно. В конце концов, ей самой это начало дико нравиться.

Страх в ее больших глазах сменялся похотью, нервная дрожь превращалась в тремор возбуждения. Она могла вырываться, просить остановиться, сделать это нежно, но обмануть меня не могла: спускала на мои пальцы и член, которым я вспарывал ее едва ли не до сердца, задыхалась в оргазме бессчётное количество раз и просила снова и снова. Я привязал ее к себе эмоциональными и сексуальными канатами так, что распутать эти морские узлы теперь было несовместимо с жизнью.

Она что-то шепчет во сне и испуганно вздрагивает. Раньше, если верить ее словам и моим наблюдениям, ей никогда не снились тревожные сны. Я знаю, что значит их появление в спокойной на первый взгляд семейной жизни. Рассудок чувствует угрозу. Сознание отравлено вторжением моего шайтана в свой замкнутый мир. Этот мирок переворачивается с ног на голову и крутится в центрифуге, а его хозяйка не может понять, от кого он пытается защититься. Я — угроза ее свету. И я рано или поздно его сотру. Она либо станет частью моей тьмы, либо не выдержит.

Черчу ногтем абстрактный зигзаг на полосе белого порошка, втягиваю, охнув — по надкостнице черепа словно серпом режет на короткий миг. И все вокруг как будто ярче становится, внутри поднимается чувство эйфории. Но не той легкой и беспечной, которой я давно уже лишился. Она черная и глубокая, как пропасть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍…Кажется, мне еще нет семи лет. Я слышу сдавленный плач матери за закрытыми дверями, и у меня разрывается сердце. Я не хочу, чтобы она плакала. Она и слезы — два несовместимых понятия. Мама похожа на Анжелику из кино — красивая, солнечная, улыбчивая и добрая. Когда она рядом, всегда тепло и хорошо. И я сжимаю кулаки, не зная, чего же мне хочется больше — достучаться в закрытые двери спальни, сесть ей на колени и целовать, пока она не перестанет плакать и улыбнется, или кинуться на отца с кулаками.

— Сядь! И слушай! — холодно цедит отец, для пущей наглядности хлопнув кулаком по лаковой столешнице.

От него пахнет чем-то резким. Тем, что в квадратной бутылке и называется Wickey. Его глаза горят страшным огнём, и я непроизвольно сжимаюсь, сажусь в кресло, не смея перечить.

— Ты думаешь, я не люблю твою мать, Азамат? Ты думаешь, я ее обижаю? — повышает голос отец. — Нет, сын. Я ее люблю как проклятый! Люблю так, шайтан, как любить нельзя никого и никогда, кроме себя!

Меня колотит. Смотрю недоверчиво, кусая губы. Хочется плакать, но я знаю, что мне перепадет, если отец увидит хотя бы намек на слезы.

— Она хотела уйти! Бросить тебя, понимаешь? Бросить нас! Ей не нужна любовь — ни моя, ни твоя! Она выбрала себя, а не нас! Ты хочешь, чтобы я дал ей уйти?

Я не верю. Трясу головой.

— Нет! Ты все врешь! Мама не такая!

— Я не вру! Вот, чем женщина платит любящему ее мужчине, когда ее сердце холодно как сталь. Когда она не любит тебя так же, как ты любишь ее! Запомни! — отец наливает резко пахнущую жидкость в стакан и залпом выпивает. — Любовь — зло, которое шайтан посылает на головы тех, кому не нашлось в сердце место для него. Любят слабые духом никчемные люди. И я ее люблю! И вот посмотри, чем она мне отплатила.

— Мама любит меня! — не замечаю, что слезы текут по щекам, а отец хмурится.

— Да! Поэтому она хотела причинить тебе боль! Уйти навсегда, ничего не сказав! Вот что такое любовь женщины. Прекрати рюмсать, иначе выдеру ремнем!

Я замолкаю. Но меня трясет, корежит от страха и отчаяния. Маленький мальчик в тупике. Он столкнулся с непонятными законами мира взрослых и уже проиграл.

— Запомни, сын, — отец на минуту смягчается, тьма уходит из его тяжелого взгляда. — Любовь — зло. Вселенское, необъятное зло! Упаси тебя Аллах однажды полюбить кого-то так же, как я люблю твою мать. Каждый день желать смерти и молиться на один ее ласковый взгляд! Терять себя для того, чтобы она полюбила в ответ, а видеть лишь холод и презрение в ее глазах! Потому что любовь мужчин для таких женщин — лишь средство причинять боль и упиваться своей властью! И если однажды ты кого-то полюбишь, выбор за тобой: стать покорным вшивым псом, готовым лизать ее ноги ради благосклонного взгляда, или взять, не спрашивая! Обломать ее крылья, заставить чтить себя и свое решающее слово! Никаких пьедесталов, Азамат — ни одна из них этого не стоит!

Отец всегда говорит пафосно и витиевато. В любой компании он всегда перетягивает внимание на себя, его слушают открыв рот, восхищаются и стараются во всем подражать. Я еще мал, чтобы понять сакральный смысл слов, которые входят в неокрепшую детскую психику острыми титановыми кольями. Мне хочется сбежать прочь, дать волю, а потом расспросить мать, действительно ли мой отец прав и она хотела нас бросить. Но мне страшно. Страшно услышать правду — если она действительно хотела уйти, я этого не переживу.

— Не плачь, Азамат. Слезы — удел женщин, а не настоящих мужчин. Я не допущу, чтобы тебе причинили боль. И если однажды ты кого-то полюбишь, ты будешь к этому готов. Пусть их слезы тебя не ранят. Иначе ты прольешь их куда больше. Ты услышал меня?

Киваю, в надежде, что отец меня отпустит. Но после этих слов мне уже не хочется со всех ног бежать к маме. Я хочу закрыться в своей детской комнате и лупиться в приставку — это единственное, что может вытеснить мою боль.

К матери я так и не пошел ни в этот день, ни в какой-то другой. Ее поцелуи больше не казались мне теплыми, смех — звонким, а улыбка — полной любви.

Отец никогда не говорил, куда она хотела уйти. Вернее, к кому. Я обо всем догадался когда подрос и сложил дважды два. Иногда мама плакала. А я прятался в спальне, потому что знал — ее слезы оттого, что она не может причинить мне боль прямо сейчас своей любовью. Мой мир раскололся, а я этого так и не осознал.

…Милана тихо захныкала во сне и подгребла к груди одеяло, как будто защищаясь. Я сжал зубы до скрежета эмали. То ли ее беззащитность так сильно завела меня, принуждая тут же воспользоваться своим правом сильного… то ли отголосок запретной нежности сокрушил в руины мой темный мир. Это было так неуместно, нежеланно и неправильно! Мне захотелось сейчас же сорвать с нее одеяло, придумать повод, который оправдает мои дальнейшие действия.

Я могу представить, что она произнесла во сне чужое имя. Выпалить эти обвинения в ее офигевшее спросонья личико и отхлестать по лицу, после чего изнасиловать тем способом, которого она так боится после нашей брачной ночи. И Милана это проглотит. Будет маскировать крики боли сладострастными стонами, выгибаться похотливой сукой в надежде, что я быстро кончу и оставлю ее в покое, а затем буду качать ее на руках в знак раскаяния.

Даже мне было временами не по себе оттого, что я хотел с ней сделать. То, что только что нарисовало мое воображение — всего лишь вишенка на торте. Прищурился, вглядываясь в сноп света на макушке парижской достопримечательности. Я могу сейчас вытащить ее голую на балкон и драть прямо там, дурея от мысли, что кто-то из прохожих или соседей по номерам сможет это все увидеть. Пусть каждая собака в Париже знает — эта сучка моя собственность. Захочу — сожру ее живьем и не подавлюсь. Захочу — заставлю встать на колени и отсосать прямо в ресторане. И пусть хоть кто-то усомнится в том, что я люблю свою жену!

Сдержался. Вытер испарину со лба и рухнул в кресло. В крови кипел кокаин и предвкушение всего того, что я вскоре с ней сделаю ради собственного удовольствия.

— От тебя же много не требовалось, дрянь… — прохрипел, жадно оглядывая очертания ее обнаженного тела под одеялом. — Только быть ширмой и выполнять все мои хотелки. Кто тебе позволил превратить меня в шайтана? Кто тебе дал право заставить меня полюбить тебя, сука?

Она не слышала меня. А если даже и услышала — рано или поздно я повторю ей эти слова не раз и не два. И не только повторю, подкреплю их действиями. Я должен, просто обязан сделать так, чтобы эта надменная орлица никогда не узнала, что я чувствую к ней! Если она поймет, что мою любовь можно крутить и растягивать в руках, все будет кончено. Я не могу позволить кому-то причинять себе боль, даже ей!

Если бы мы не были связаны узами брака и не играли на публику, меня бы ничто не остановило. Я бы вымещал на ней злость за собственную слабость кулаками. Сейчас же мы играли роли любящей семьи. Нет, бить женщин — последнее дело. Куда занятнее бить словами и поступками…

…— Ты не рад? Эта тебе нравится, если я не ошибаюсь?

В сауне жарко, у меня кружится голова. Несмотря на это, я отбрасываю пустую бутылку пива в угол, вглядываясь в силуэты двух девчонок, застывших посреди помещения. Их тонкие девичьи тела завернуты в простыни, а на лице выражение потрясения и испуга. Он не ожидали увидеть здесь меня.

Я не сразу узнаю Ольку Ляшевскую, звезду 11-Б, которая старше меня на год. Королеву школы, которая и одноклассников-то за людей не считает, что говорить обо мне, девятикласснике? Без одежды и боевого раскраса я не признал ни ее, ни вторую фифу, отличницу с фигурой фотомодели. Вот это да!

Сморю на отца. На его губах играет издевательская самодовольная улыбка.

— Ну что, Азамат, похожа она сейчас на королеву? Она больше похожа на давалку. Давалку, которая тут с одной-единственной целью — дать тебе то, что ты от нее хочешь.

Кто другой бы на моем месте смутился, но я чувствую, как моя кровь вскипает, а злорадство отца передается мне. То ли телепатия, то ли гены, лень разбираться. Королева пала. И тук будет с каждой, кто осмелиться вызвать во мне чувства.

На дискотеке я пригласил ее на танец. Нет бы я выглядел, как обычный хилый задрот, чтобы найти этой гордячке оправдание. На тот момент я делал успехи в боксе и вокале, был в превосходной физической форме и являлся не последним пацаном в своем классе. Да что и говорить, даже старшеклассники из окружения Ольки здоровались со мной за руку. Но ее снисходительного смеха и язвительного «гуляй, мальчик» было достаточно. А у меня и без того уже плотно засели в голове постулаты отца. Чувства — слабость. Что эта половозрелая шлюха мне и продемонстрировала.

С папой у нас на тот момент были доверительные отношения. Я его как дружбана воспринимал. Рассказал ему в тот же вечер, не упустив и тот момент, что послал Ляшевскую в лес.

— Надо воспитать, — глубокомысленно изрек отец.

Он всегда держал свое слово. Да и возможностей устроить королеве моей школы ликбез у него было хоть отбавляй. Я бы забыл об этой суке, но инстинкт охотника брал свое. Она должна была ответить за свой поступок.

Насилия не понадобилось, как потом выяснилось. Никто не затаскивал этих двух шкур в машину среди бела дня. Олька уже вовсю трахалась с братвой за ништяки в виде козырных шмоток и ресторанов. Им просто щедро заплатили. И она, и ее подруга были уверены, что едут ублажать в парилке моего отца и его телохранителя.

— Пользуйся, — отец приобнял за плечи вторую девчонку. — Мы пойдем в бассейне поплаваем.

Олька попыталась улыбнуться, воззвать к моим чувствам и недоразумению — мол, мимо проходила и вообще стихи читать сюда приехала. Но я ударил ее по губам, давая понять, что мои галантные манеры кончились.

— Тебе это так с рук не сойдет! Я опозорю тебя на всю школу! — завопила Ляшевская, когда я сорвал с нее простыню и нагнул над лавкой, скрутив волосы в узел.

— Ты меня опозоришь? — рассмеялся я. — Да мы тебя сейчас по кругу пустим, рассказывай потом, как имели во все отверстия. Думаешь, королевой после этого будешь?

Крыть ей было нечем. Да и она сама пришла сюда. Я отодрал ее от души, выбивая вместе с толчками члена все свои чувства так и не оформившейся подростковой влюбленности. Когда она, хлюпая носом и вытирая кровь с разбитых губ, собирала смятые купюры по деревянному настилу, я знал, что при ее виде у меня больше никогда сердце не екнет.

…Милана перевернулась на спину и начала дышать ровнее. Кошмары оставили ее до следующей ночи.

Я налил себе виски, глядя, как простыня сползла, обнажая высокие холмики ее идеальной груди. Внутри разливалась темная нега предвкушения.

— Я монстр, Миланка, — прошептал я, выпивая вискарь до дна. — Я тебя растопчу. Да, моя любимая женушка, я такой, и никуда тебе от этого не деться…