Глава 10

Мой план кажется совершенно провальным, потому что я в принципе не успеваю сказать Дубровскому ни слова. Следующие два дня он просто приходит, грубо берет меня и уходит.

И как с этим бороться, если я даже привести себя в нормальный вид толком не могу?

— Свет, а можешь мне принести расческу? Или мне положено выглядеть как чучело? — я нервно трогаю свои спутавшиеся волосы.

Два дня собственная внешность меня не заботила, но после принятого решения нужно подумать о том, как снова стать привлекательной.

— Расческу, наверное, можно, — задумчиво тянет служанка, моя пол и изредка поглядывая на меня. — Что-то еще надо?

— А косметичка есть? Я и тебя накрашу. Ну и нитки ты мне так и не принесла. Еще нужен фен, шампунь с бальзамом.

— Не положено тебе одеваться, а вот всё остальное… Попробую добыть. Какая-то ты больно спокойная стала. Смирилась, что ли?

— Ну а какой у меня выбор? Может, если побуду хорошей, он меня хотя бы из этой комнаты выпустит? Эти синие стены уже в печенках сидят. Кажется, я разлюбила синий цвет.

— Ну, попробуй. Ладно, скоро вернусь.

Она уходит, а я пытаюсь хоть как-то распутать волосы, но быстро бросаю это гиблое дело.

И чего он добивается, держа меня в черном теле? Чтобы я настолько отчаялась, что решила покончить с собой?

Иногда такие мысли действительно возникают. Вариантов, на самом деле, масса. Задушить себя простыней, разбить окно и порезать вены осколком стекла. Можно вскрыть горло острым корешком книжки.

Но все эти безумные идеи я тут же отметаю как ненужный мусор. Потому что внутри всё еще живет надежда. Надежда на то, что он меня отпустит, что я вернусь в свою прежнюю жизнь и наконец заблистаю на сцене.

Только мечты о том, как мне, новой звезде балета, будет рукоплескать зал, дают мне силы не реветь и не биться в истерике. Терпение, Полина. Это главная добродетель, а ждать и добиваться своего ты умеешь.

Проходит несколько долгих часов, прежде чем Светлана возвращается с большой коробкой. Боже, никогда в жизни я еще так не радовалась простым вещам! Зубная щетка, расческа, шампунь хорошей марки и бальзам. Даже пилочка для моих обгрызенных от нервов ногтей.

— Передай Дубровскому спасибо. Богдану. — Ладно.

— И Свет…

— М-м?

— Спроси, может ли он сегодня составить мне компанию за ужином.

Света удивленно вскидывает брови, но пожимает плечами:

— Спрошу.

Я остаюсь наедине со своим богатством. Всё совершенно новое, очевидно, только что привезенное курьером. Открываю шампунь, с наслаждением втягиваю аромат. Блин, никогда бы не подумала, что буду радоваться таким банальным вещам. Раньше всё это было у меня по умолчанию. Я просто составляла список, и нужные баночки появлялись в моей ванной на следующий же день.

А теперь мне приходится это выпрашивать. Выпрашивать так, словно я ему что-то должна!

— А я не должна! — в отчаянии кричу я в пустоту, с размаху опрокидывая коробку на пол. — Я ничего ему не должна!

Смотрю на разбросанные вещи и считаю до десяти. Нужно успокоиться. Просто проявить терпение.

Это временно. Это скоро закончится.

Аккуратно собираю всё добро обратно в коробку и иду в ванную. Сначала долго стою под душем, наношу шампунь, потом бальзам. С трудом, но расчесываю влажные пряди пальцами, подсушиваю их феном и делаю легкую укладку.

Так мне нравится гораздо больше. Из декоративной косметики здесь только тушь и красная помада, но и этого достаточно, чтобы выглядеть ярче и соблазнительнее.

«Как будто тебе требуется вызывать его желание — у него на тебя и так стоит тверже ореха», — ехидно замечает внутренний голос.

Предательское тело тут же отзывается на воспоминания, и между ног горячо и сладко тянет.

Сегодня я не буду трусливо прикрываться. Сегодня я буду раскрепощенной и желанной.

Проходит еще час, прежде чем Светлана возвращается. Я с замиранием сердца смотрю на нее, пока она с откровенным удивлением меня рассматривает.

— Согласился. Будь готова в семь.

«Какая, блин, честь…» — так и хочется съязвить, но я натягиваю дежурную улыбку:

— Если что, я буду ждать здесь.

Светлана усмехается и закрывает за собой дверь. Я тут же с силой швыряю в нее подушку. Делаю хоть что-то, чтобы усмирить свой гнев, который кипит внутри, как лава, готовая вот-вот пробить кору давно спящего вулкана.

Надо чем-то себя занять. Надо куда-то выплеснуть эту нерастраченную энергию.

Закрываю дверь в ванную, убираю с пола разбросанные вещи и встаю в первую позицию.

Взмах руками, бризе, вращение, батман. Легкие движения, танец под неслышную музыку по памяти. Фуэте с попыткой подняться на пальцы. Быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Я вспоминаю свою партию и танцую ее без остановки, чувствуя, как уношусь далеко из этой жуткой реальности. Туда, где мне хорошо и спокойно. Туда, где есть шанс, что мои мечты исполнятся, и я стану достойна памяти своей погибшей матери.

Замираю только тогда, когда дверь открывается, и входит Светлана с подносом.

— Ой, как у тебя тут жарко.

Жарко, хорошо, приятно. По разгоряченной спине стекают капельки пота. Оказывается, в том, чтобы танцевать полностью обнаженной, есть своя неповторимая прелесть.

Я небрежно прикрываюсь простыней от Светланы и смотрю, как она раскладывает на столе блюдо с мясом, молодой картофель, свежие овощи и ставит два бокала для вина.

После интенсивной тренировки меня всегда мучает зверский голод. И если последние два дня я клевала как птичка, то сегодня, кажется, готова съесть слона.

Светлана уходит, а я поправляю помаду, волосы и сажусь за стол, специально чуть отодвинув стул, чтобы Дубровский увидел меня во всей красе.

Ему же именно это нужно? Чтобы я добровольно отдала свое тело в его полное владение без жалких попыток прикрыться?

Время тянется, как натянутая струна нервов, готовая вот-вот лопнуть.

Семь двадцать, а его всё нет.

Обманщик. Ему нравится меня мучить. Понятно, что он уже не придет.

Ну и пошел он!

Я зло тянусь за вилкой, но в этот момент дверь открывается, и на пороге появляется хозяин дома в простых домашних брюках и свободной рубашке. Он не выказывает ни капли удивления моему обнаженному виду — просто запирает дверь и откупоривает бутылку вина.

— Неприятно было ждать?

Ах, вот оно что. Он наказывает меня за мои прошлые опоздания. Решил примерить на себя роль строгого воспитателя. Что ж, этим можно воспользоваться.

Дубровский разливает рубиновую жидкость по бокалам и кивает на мой:

— Пей.

Я редко употребляю алкоголь, но сейчас он может стать отличным допингом. Беру бокал, стекло которого слегка запотело от прохладного вина, и подношу к губам. Делаю глоток, чувствуя терпкий, насыщенный вкус.

— Шато Лафит. Тысяча семьсот девяносто седьмого года.

— Любите вино?

— Эксклюзивное — да. Как хорошие коньяки или скотч.

— Вкусное, но чуть горьковатое.

— Хорошее вино другим быть и не должно. Допивай до дна.

Я хочу возмутиться. Хочу отвернуться и не смотреть в его ледяные, пустые глаза, в которых нет ни капли света. Но я должна до конца отыграть свою роль покорной марионетки, чтобы выбраться из этого ада.

Опрокидываю в себя остатки, закашлявшись от резкого глотка. Капли вина стекают по подбородку, падают на обнаженную грудь, холодя разгоряченную кожу, особенно там, внизу живота. Я перехватываю темный, голодный взгляд Дубровского и понимаю: ему чертовски нравится смотреть, как по моей белой коже стекает темно-красный напиток.

Ладно. Попробуем сыграть по-крупному.

Я медленно встаю. Беру со стола открытую бутылку. Смотрю, как Богдан делает глоток из своего бокала, а затем плавно обхожу стол, уставленный блюдами, к которым мы так и не притронулись. Делаю еще шаг вперед, чувствуя, как меня начинает колотить от дикой смеси страха и возбуждения. Он может грубо оттолкнуть меня. Может просто встать, выйти и оставить меня одну. Но сейчас его самого сжирает темное любопытство: что же такого я осмелюсь сделать?

Подхожу вплотную. Упираюсь своими коленями в его, чуть протискиваясь между ног.

Он сразу расставляет ноги шире, и я отчетливо вижу, как натянулась ткань на его паху. Нервно сглатываю, потому что желание зажмуриться и сбежать становится почти невыносимым. Но сейчас нельзя отступать. Сейчас нужно укротить это чудовище.

Дубровский хмурится, чуть подается вперед на стуле, словно ему вдруг стало тесно.

Я слегка запрокидываю голову, высунув язык, и начинаю лить на себя вино тонкой струйкой. Рубиновые капли заливают мое лицо, шею, грудь. От контраста температур мурашки тут же покрывают всё тело, а Дубровский следит за этим потемневшими, расширившимися зрачками.

— Уверена, так вино будет еще вкуснее.

— Сука… — хрипло выдыхает Богдан.

Он резко сводит бедра, заключая меня в стальной капкан. Грубо хватает за волосы, запрокидывая мне голову, и начинает жадно слизывать вино — от самого паха, поднимаясь языком к груди. Я продолжаю лить вино на себя, а он жестко приникает губами к моим соскам, втягивая их до острой, простреливающей боли. Но я терплю. Потому что, помимо боли, вся эта безумная сцена вызывает дикий, неконтролируемый прилив жара к самой интимной части моего тела. И именно к ней присасывается Дубровский, одним рывком усадив меня на стол и предварительно смахнув с него всю посуду с едой.

Да, он пришел сюда поужинать. Но главным блюдом в этом меню оказалась я.

Он намертво вцепляется в край столешницы, подтаскивает стол ближе к себе, жадно вжимаясь лицом в мою пульсирующую киску, и сипло приказывает:

— Лей еще…