Глава 9

На самом кульминационном моменте детектива, когда полный еды желудок совершает очередной кульбит, а мозг только-только с радостью погружается в чужие проблемы, дверь комнаты распахивается.

Меня с размаху выкидывает в реальность. Приходится отложить книгу и обратить всё внимание на врага, запершего меня здесь ради собственной забавы.

Дубровский проходит внутрь, запирает за собой дверь и брезгливо осматривает ковер, с которого слуги так и не смогли вывести пятно от борща. Бросив на меня короткий взгляд, он снова приоткрывает дверь и рявкает в коридор:

— Ковер нахер уберите! Какого хрена вы его тут оставили?

Тут же прибегают двое дюжих парней. Я тем временем, плотно замотавшись в сорванную с окна штору, делаю вид, что продолжаю чтение. Проходит не меньше десяти минут, прежде чем в комнате снова становится тихо. За это время я успеваю несколько раз представить Богдана на месте книжного убийцы, которого ждет мучительная смерть. А я бы его еще и добила.

Но я помню установку, которую дала себе ранее: не возникать, не истерить, вывести Дубровского на конструктивный разговор и выяснить, какие у него планы.

— Скучала?

— Конечно, — тут же отзываюсь я.

Сажусь на матрасе и смотрю, как он начинает раздеваться. Стоп, вот так сразу? А как же поговорить?

— Вон, даже книгу от тоски читать начала.

— Похвально, похвально. Снимай тряпку. — Послушайте, Дуб… Богдан. Мы с вами не с того начали. Давайте сядем за стол переговоров и обсудим… — Я вскрикиваю от испуга, когда он грубо хватает конец шторы и дергает на себя, рывком разматывая ткань и оставляя меня беззащитно обнаженной.

Плюхаюсь обратно на матрас, судорожно тяну к себе скомканное одеяло. Изо всех сил гашу в себе возмущение и гнев, пытаясь казаться безропотной и послушной. Но черт, как же это невыносимо тяжело!

— Можно же просто поговорить!

— Переговоры уже состоялись и обсуждению не подлежат. Я говорю — ты делаешь.

— Как долго это будет продолжаться⁈ — срываюсь я, когда он вырывает из моих рук одеяло и швыряет его на пол.

— Пока мне не надоест тебя пользовать.

Он расстегивает ремень на брюках и дергает ширинку. Я зажмуриваюсь. Я не хочу снова проваливаться в этот грязный водоворот похоти, но Дубровскому плевать на мои чувства и желания.

Он хватает меня за лодыжку и дергает на себя, разворачивая спиной. И тут же с размаху шлепает по ягодице. Сильно. Болезненно. До звонкого вскрика.

Я бессильно роняю голову на матрас, до хруста в челюсти вцепляясь зубами в наволочку. Нужно просто перетерпеть. Он закончит, и мы поговорим. Обязательно поговорим.

Дубровский притягивает мои бедра ближе. Я стараюсь оставаться холодным, равнодушным бревном, но вдруг чувствительной кожи между ног касается его горячее дыхание. Я до боли стискиваю кулаки, с ужасом чувствуя, как в низу живота закручивается горячий вихрь физиологического желания, совершенно не поддающийся контролю.

Дальше — хуже. Богдан грубо вторгается в меня языком, принимаясь жадно вылизывать, одновременно бесстыдно растягивая пальцами вход. Это должно быть неприятно и болезненно. Должно быть как минимум противно и отвратительно грязно! Но всё, что я могу ощущать — это то, как предавшее меня тело до краев наполняется густой негой, как колючие мурашки табунами бегут по спине, плечам и шее.

Я вздрагиваю, когда жесткий язык находит самую чувствительную точку и начинает методично ее дразнить. Отчаянно пытаюсь отстраниться, предчувствуя настоящую катастрофу, но стальные руки мужчины намертво фиксируют мои бедра. Он продолжает мучить меня влажными ласками, доводя до того критического предела, когда перед глазами уже вспыхивают разноцветные блики.

Я пытаюсь дотянуться до него руками, умоляю:

— Не надо… пожалуйста, не надо… Я не хочу…

Всё впустую. Дубровский уверенно давит пальцами внутрь, продолжая терзать языком чувствительный бугорок. Снова и снова. С каким-то животным упрямством, пока мое измученное тело с ослепительной вспышкой не взрывается изнутри. Я широко распахиваю глаза и кричу в голос, содрогаясь в мощном оргазме, который скручивает мои внутренности, выжимая меня досуха, словно тряпку.

— Ну вот видишь, какая ты, оказывается, шлюшка, — довольно хрипит он. — Потом еще сама будешь умолять, чтобы я тебя трахнул.

Даже сквозь застилающий сознание сизый туман похоти я мысленно клянусь себе, что этого никогда, ни за что на свете не случится.

Чувствую, как мокрая от моей собственной смазки головка скользит по входу и медленно проникает внутрь.

— Охуенно узкая, конечно, — выдыхает Богдан. — Всасывает, блять, как пылесос.

Один резкий, бескомпромиссный толчок — и он входит до самого основания. Сам глухо рычит от удовольствия, пока я, задыхаясь, пытаюсь привыкнуть к его пугающему размеру. Пытаюсь смириться с мыслью, что из успешной балерины и недосягаемой папиной принцессы вдруг превратилась в подстилку криминального авторитета, которую он имеет так, как нравится лично ему. Ломая мои принципы, макая в грязь и заставляя уподобляться себе.

Толчки медленные и тягучие, как растопленная карамель. Дубровский не торопится, садистски наслаждаясь каждой секундой моего унизительного мучения. Мышцы после недавнего оргазма всё еще судорожно пульсируют, сжимая его, делая пространство внутри невероятно тесным и доставляя мучителю еще больше удовольствия.

Грязные, пошлые словечки перемежаются звонкими шлепками по моим бедрам и ягодицам. Мои вскрики от болезненных укусов сменяются его сальными комментариями о моей груди и сосках, которые он безжалостно выкручивает пальцами. Короткие проблески нежности стираются глухими стонами боли и его жестоким смехом, когда он наматывает мои волосы на кулак и грубо запрокидывает мне голову назад.

Он держит меня за горло так крепко, словно вознамерился задушить, и грубо вдалбливается в меня снова и снова. С каждым толчком напор и скорость только возрастают. Амплитуда движений становится меньше, зато бешеный темп заставляет мое тело сотрясаться от ударов, работая на износ, словно на самой жестокой балетной репетиции. Он не позволяет мне даже нормально выдохнуть, намертво заперев в этом порочном круге ада.

Всё заканчивается внезапно. Вот я уже безвольно лежу на смятой простыне, а по пояснице медленно растекается тяжелое влажное тепло.

Я переживу. Я сильная. Мне просто нужно с ним поговорить… Но не успеваю я даже повернуть голову, как за ним с щелчком захлопывается дверь.

Подскакиваю с матраса, но тут же падаю обратно — ноги после этой дикой скачки совершенно онемели и не держат.

— Дубровский! Богдан! Ну поговори ты со мной! — в отчаянии кричу я в закрытую дверь.

Клялась же себе не плакать, обещала не умолять! Но слезы сами собой неудержимым, горячим потоком катятся по щекам, капая на обнаженную, исполосованную его пальцами грудь.

Скотина… Господи, какой же он ублюдок…

В комнату боязливо заглядывает Светлана. Я тут же судорожно натягиваю на себя валяющееся на полу одеяло, чтобы хоть как-то прикрыться.

— Хочешь кофе? — тихо спрашивает она.

Хочется заорать на нее. Или швырнуть в нее чем-то тяжелым, чтобы больше никогда не видеть этого сочувствующего лицемерного лица. Но что это даст? Я только потеряю единственного человека в этом доме, с которым можно хоть перекинуться парой слов.

— А можно… с шоколадкой? — хрипло выдавливаю я.

— Конечно.

Она прикрывает за собой дверь. Я так и остаюсь сидеть на полу, пока наконец не нахожу в себе силы подняться и поплестись в ванную, чтобы в очередной раз попытаться смыть с себя липкие следы Богдана Дубровского.

Он сказал, что я останусь здесь, пока ему не надоем. А еще он пообещал, что вышвырнет меня, как только я сама начну умолять его о сексе.

Балет научил меня быть актрисой, но смогу ли я сыграть такое? Изобразить дикое влечение и страсть к тому, кому всей душой желаешь мучительной смерти?