Глава 24

Из больницы меня должны были выписать только через неделю, но я не могла больше оставаться в четырех стенах: накатывали панические атаки, да и мне нужно было присутствовать на похоронах Виталия. Мне нужно было попрощаться с парнем, который отдал жизнь, чтобы спасти меня. Церемония похорон была очень красивой — его отец явно не поскупился.

Сам Арсений ни с кем не разговаривал, соболезнований не принимал, лишь снова и снова глотал виски. Рядом держался Кирилл Соколовский, который тоже был тогда с нами. Чем больше проходит времени, тем сильнее и ярче я вспоминаю события того дня.

Богдан сказал, что, по сути, меня получилось вытащить именно благодаря Кириллу: он знал, как работают такие бордели и как общаться с их владельцами.

Он сам был одним из самых крупных сутенеров в стране. К нему обращались не только за проститутками, но и в поисках жен за границу. Наверное, еще полгода назад я бы высказала свое жесткое недовольство тем, что в моем окружении появились подобные люди.

Но когда оказываешься на той стороне мира, когда проходишь через настоящий ад, всё видится иначе. Всё переворачивается с ног на голову. И тот факт, что меня не успели изнасиловать, к сожалению, не помогает чувствовать себя лучше.

Мы бросаем горсти земли в яму, куда уже опустили гроб. Арсений ревет в голос, как раненый зверь. Соколовский уводит его в машину и только потом подходит к нам.

Богдан жмет ему руку и заглядывает в глаза:

— Он будет в порядке?

— Обязан, если хочет отомстить Воронцову. Красивая она у тебя, кстати, — он переключает внимание на меня. — Если этот старик надоест — звони.

Я невольно жмусь ближе к Богдану, словно этот дьявол с горящими зеленью глазами способен украсть меня прямо сейчас. Впервые за несколько дней я чувствую тяжелую руку мужа на своей талии. Немного дергаюсь, но убрать не даю, крепко сжимая ее своими пальцами.

— Если что-то будет нужно — обращайся, Кирилл. Ты нам очень помог.

— Да будет тебе. Ты мне стабильный доход обеспечиваешь, ради такого не грех и жизнью рискнуть. Ну, а вам — счастья. И трахни ты ее уже, а то будет думать, что ты ее больше не хочешь, — нагло усмехается этот дьявол, а потом, махнув рукой, уходит восвояси.

Богдан чуть крепче сжимает мою талию и ведет к машине, на которой мы приехали. Помогает усесться на пассажирское сиденье. Теперь каждый мой шаг сопровождается глухой болью, а нога с трудом сгибается.

Я стараюсь гнать от себя слова Кира, потому что, скорее всего, он прав. Богдан просто потерял ко мне интерес. Но спросить об этом прямо я не могу — боюсь услышать ответ.

— Мы сейчас сразу в аэропорт? Я бы хотела навестить отца и баб Веру.

— Не вопрос, — он привычно утыкается в свой рабочий планшет, а я прислоняюсь головой к стеклу и сглатываю ком в горле. Раньше мы не разговаривали, но хотя бы занимались сексом, постоянно целовались, а теперь я для него — лишь досадная неприятность.

Мы приезжаем в дом отца. Он встречает меня на пороге и выглядит так, словно находится на грани обморока. Долго обнимает, отпаивает горячим чаем, расспрашивая в мельчайших подробностях о том, что произошло.

— Я сам хотел ехать с Богданом, но он меня не взял. Я бы пригодился! Я умею стрелять!

— И, возможно, сегодня мы бы хоронили и тебя, Лень, — сухо обрывает Богдан. — Радуйся, что дочь невредима. От тебя большего и не требуется.

Муж отходит в сторону, чтобы ответить на телефонный звонок, а я беру в свои руки холодные пальцы отца.

— Это ты заставил его поехать меня спасать?

— Да ты что? Нет, конечно! Он сам шпионил, вычислял, кто мог это сделать. И подругу эту твою нашел.

— Подругу?

— Ну, не подругу. Ту девушку из балета, которую ты всё время обходила. Вот она с этим бандитом Воронцовым и связалась. А у него давно зуб на Богдана. Короче, нашла коса на камень.

— А где эта девушка сейчас? Ее не убили?

— Она оказалась в той группе девушек, которых мы привезли в обмен на тебя, — раздается за спиной голос Богдана, и я вздрагиваю. — Есть вещи, которые прощать нельзя. Ужинать будем?

Мы молча едим в столовой, каждый думая о своем. Лишь иногда отец и Богдан перебрасываются короткими фразами о рабочих моментах, в которые я никогда не вникала. Впрочем, я раньше не задумывалась и о том, как легко можно умереть.

Как легко можно оказаться рабыней в восточном борделе. Этот опыт породил внутри липкий страх, заставляющий теперь постоянно оглядываться.

После встречи с отцом мы отправляемся в область. Богдан снова с головой уходит в работу, а я лишь думаю о том, что больше не хочу бояться.

— Может, тебе с психологом поговорить? — предлагает муж, словно читая мои мысли.

— Нет. Я просто думаю о том, как легко меня выкрали.

— Воронцов и так развязал войну. Больше он рисковать не будет. У него тоже есть слабые места.

— И что же это за места?

— Жена. Женщина на корабле — всегда не к добру, — усмехается он, поворачивая ко мне голову.

— Не хочу я к психологу. Мне кажется, баб Вера куда быстрее вставит мне мозги на место.

— Пожалуй, что так, — он вдруг опускает тяжелую руку мне на колено.

Сквозь тонкую ткань брюк его ладонь обжигает. Я дергаюсь всем телом, словно от удара током, но заставляю себя выдержать его прямой, потемневший взгляд, хотя так и тянет отвернуться, спрятаться. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из камня, но в глазах плещется что-то незнакомое. Осторожность? Жалость? От этого становится только тошнее.

— Я хочу тебя, как и раньше. Но меньше всего мне хочется добивать твою психику новым половым актом. Тебе нужно переждать.

Слова бьют наотмашь. Воздух в легких мгновенно заканчивается, а гул мощного мотора внезапно кажется оглушительным. В голове пульсом начинает биться одно-единственное слово.

— Стой, стой, «новым» половым актом? — мой голос срывается, звучит хрипло и жалко. Я впиваюсь ногтями в кожаную обивку сиденья. — А, по-твоему, сколько их там было⁈

Его скулы каменеют. Желваки начинают ходить ходуном, выдавая то, каких усилий ему стоит держать себя в руках.

— Полин, это меня не волнует. У тебя всё заживет, и мы всё наверстаем.

«Заживет». Как будто речь идет о разбитой коленке, а не о растоптанной в грязь душе. Он говорит это слишком ровно, слишком правильно, и от этой холодной отстраненности меня накрывает слепая паника. Он не верит мне. Он думает, что меня пустили по кругу.

— Остановите… Остановите машину! — кричу я, почти срываясь на визг.

Водитель бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида, послушно тормозит у обочины и, не говоря ни слова, тактично выходит на улицу. Хлопок тяжелой двери отрезает нас от остального мира, оставляя с Богданом наедине в звенящей тишине салона, пропитанного запахом дорогой кожи и его терпким парфюмом.

— Полин, не надо мне ничего доказывать, — глухо рычит Богдан, стискивая челюсти.

Но я не слушаю. У меня перед глазами пелена. Дрожащими, непослушными пальцами я тянусь к нему, пытаюсь расстегнуть его ширинку. Я хочу достать его член и сесть на него прямо здесь, прямо сейчас, на этом чертовом заднем сиденье. Чтобы он вошел в меня. Чтобы он сам понял, почувствовал, что я всё такая же тугая, что до меня никто не добрался! Мне это жизненно необходимо, иначе я просто сойду с ума.

Звук расстегиваемой молнии режет слух, но в ту же секунду Богдан жестко перехватывает мои запястья. Его пальцы смыкаются на моих руках, как стальные капканы, и он резко отталкивает меня назад.

— Хватит, я сказал! — его голос гремит, заполняя собой всё пространство. — Сначала ты придешь в себя, а потом мы вернемся к этому разговору.

— Тебе противно, да⁈ — меня трясет крупной дрожью, из глаз брызгают злые, горячие слезы обиды. Я выплевываю слова ему в лицо, желая ударить как можно больнее: — Ты уверен, что меня там насиловали, и тебе теперь брезгливо! Ведь насиловать меня можешь только ты сам!

Он замирает. В его глазах вспыхивает темное, опасное пламя, от которого раньше я бы вжалась в сиденье, но сейчас мне нечего терять.

— Полина, что ты от меня хочешь? — чеканит он каждое слово, тяжело дыша.

— Чтобы ты сказал правду! Противно⁈

— Да! — рявкает он так, что я вздрагиваю. — Мне нужно время, тебе нужно время, нам обоим нужно время!

Слово «Да!» бьет меня под дых. Воздух окончательно выбивает из легких. Значит, я была права. Я для него теперь — испорченная вещь. Грязная. Сломанная.

— Я хочу развод.

Слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их осознать. Они падают между нами, как куски льда.

— Полин, прекрати нести чушь! — он подается вперед, нависая надо мной темной скалой. — Я не дам тебе развод.

— Дашь, — я зло вытираю слезы тыльной стороной ладони, глядя в его зеленые, горящие яростью глаза. — Ты и сам будешь счастлив от меня избавиться. Ты надеялся, что вернешь свою невинную балерину, а вернул потасканную девку из притона!

— Всё, блять, не так! — рявкает он, ударив кулаком по спинке переднего сиденья.

— А как⁈ — кричу я в ответ, срывая голос. Грудь ходит ходуном от рыданий. — Я не хочу жить с мужчиной, который меня жалеет! Которому противно ко мне прикасаться!

— Да я пытаюсь быть нежным, блять! — взрывается Богдан. Его терпение лопается, как натянутая струна. — Пытаюсь быть терпеливым, дать тебе время на то, чтобы всё зажило, но ты же просто выводишь меня из себя!

Он рывком дергает меня на себя за ворот рубашки. Ткань натягивается, трещит, а мы оказываемся так близко, что я чувствую жар его тела и сбитое дыхание на своих губах.

— Я стараюсь ради тебя! — выдыхает он мне прямо в губы, и в этом диком рыке слышится неподдельная мужская мука.

— Лучше трахни меня! Докажи, что я еще хоть что-то для тебя значу! — в отчаянии я обнимаю его за шею, вплетая пальцы в его жесткие волосы, и сама прижимаюсь к его твердым, плотно сжатым губам.

Он каменеет. На секунду его рот остается жестким, неподатливым, словно высеченным из камня. А затем Богдан с силой отрывает меня от себя, тяжело, загнанно дыша. Его широкие ладони до боли сжимают мои плечи, удерживая на расстоянии. Он жмурится, отворачивая лицо, и я вижу, как ходят ходуном желваки на его скулах — он отчаянно борется с собой, со своими животными инстинктами, из последних сил пытаясь удержать нас обоих на краю пропасти.

— Не делай этого, Полина, — хрипит он, с трудом проталкивая слова сквозь стиснутые зубы. В его голосе мешаются ярость и мольба. — Блять, не провоцируй. Я же сейчас сорвусь.

— Так сорвись, — по моим щекам снова катятся обжигающие слезы. Наплевав на его сопротивление, я подаюсь вперед и провожу ладонями по его напряженной, как камень, груди.

Это становится последней каплей. Нить его контроля с громким треском лопается. Взгляд Богдана резко темнеет, звереет, всякая рациональность сгорает дотла. Из его груди вырывается глухой, утробный рык.

Его губы обрушиваются на мои, безжалостно их сминая. Поцелуй выходит жестким, злым, отчаянным — со вкусом моих слез и нашей общей боли. Пара мгновений — и я уже лежу на спине, вдавленная в кожаное сиденье тяжелым, раскаленным весом его могучего тела. Я чувствую, как его руки жадно и властно скользят по мне, сминая одежду, доказывая всё то, что я так хотела узнать. И мой страх окончательно исчезает, без остатка растворяясь в его первобытной, сокрушительной силе.