11. Визит эксперта

Утром за завтраком Элоиза встретилась с Себастьеном и Лодовико. Они лениво обсуждали что-то из своей рабочей рутины, при её появлении заметно обрадовались и заговорили о популярной в последнее время картине.

— Представляете, мне она сегодня тоже приснилась, — сетовал Лодовико. — Молчала и смотрела так, как будто я её на смерть послал, не иначе.

— А мне — к счастью, нет, — рассмеялся Себастьен. — Наверное, все её резервы ушли на тебя. Ты сегодня показался ей более перспективным.

— Знаешь, где я видел такие перспективы? — начал было Лодовико, но увидел за спиной Элоизы нечто и даже поставил на стол чашку. — Отче, ты откуда в таком потрёпанном виде?

Отец Варфоломей грустно подошёл к столу и сел. Вид у него и правда был не очень — какой-то бледный и несчастный.

— А я ведь теперь понял, о чём вы все.

— Вам тоже приснилась госпожа Барбарелла? — участливо спросила Элоиза.

— Не просто приснилась! Она же мне глаз сомкнуть не дала! Стоило только задремать — и сразу же она перед глазами. Ходит, юбками своими крутит, гадину свою морскую гладит, и молчит. Хоть бы говорила, что ли, а то пойди пойми, что ей надо! Я уже с утра пошёл и помолился за, так сказать, упокой души и вообще благое посмертие, но что-то мне подсказывает, что ей все эти наши дела — как прошлогодний ливень, был, да нету уже давно, и какая разница, был ли вообще?

— Надо ей, как она сказала — вернуться во Флоренцию. Но мы же вредные, и не хотим делать того, смысла чего не понимаем, — усмехнулся Себастьен. — Может быть, напугать её? Вчера я был вежлив, не напрасно ли?

— И как ты её напугаешь? — хмыкнул Лодовико. — Была бы живая — ладно, а она же нарисованная!

— Так вот это и есть её самое уязвимое место, — пожал плечами Марни. — Было бы эффективно, думаю, порезать холст. Но это варварство, я согласен, не нужно меня убивать, я не буду так делать, — он со смехом увернулся от подзатыльника Варфоломея. — Ты можешь пригрозить ей тотальными реставрационными работами? Что вот прямо по молекуле разберешь собственноручно, если не уймётся или не объяснит внятно, чего она хочет и зачем?

— Ну, могу, конечно, но куда это годится-то вообще! Никогда в жизни с экспонатами не разговаривал, тем более, с чужими, тьфу!

— А ты поговори, — рассмеялся Себастьен. — Элоиза, вы с ней разговаривали?

— Вчера, — кивнула Элоиза. — Не уверена, что она меня слышала, но кто её знает? Кажется, мой способ избежать неприятных снов работает. И вас она, как я полагаю, тоже не беспокоила?

— Нет, хоть вы и не заговаривали мою подушку, — усмехнулся он.

— Она нашла новых жертв, — простонал Варфоломей.

— Отче, не печальтесь, лучше посмотрите! — оказывается, к их столу подошёл Гвидо, левой рукой он придерживал своего полосатого котёнка.

Котёнок за неделю стал крупнее и сейчас выглядел определённо лучше, чем несколько дней назад.

— Вылечил? — строго спросил Варфоломей.

— А то! И ещё донна Элоиза и донна Доменика помогли! С одних уколов-то я и не знаю, был бы толк или нет, — он позволил Варфоломею взять кота на руки.

Тот рассмотрел его, погладил и вернул хозяину.

— Теперь воспитывай, — кивнул на поцарапанные руки Гвидо.

— Да это мы играли, ерунда, — махнул рукой тот.

— Это сейчас ерунда, а когда животное вырастет, и у него будут когти и зубы нормального размера? Он у тебя на всех бросаться будет? Кота нужно воспитывать!

— Отче, можно подумать, Чезаре ни на кого не бросается!

— На кого надо, на того и бросается, на других — нет, — отрезал Варфоломей. — Всё, иди. И не корми его всякой дрянью, которую ешь сам!

Тем временем Элоиза гладила кота на руках хозяина, кот громко урчал и даже пофыркивал.

— Он умный, дрянь есть не станет, — чувствовалось, что Гвидо весьма гордится своим приобретением.

Подмигнул Элоизе и исчез вместе с котом.

— Сотрудники носятся с котами, картины терроризируют весь дом, а молитва не может помочь против незнамо чего! Куда мы катимся, скажите? — Варфоломей был так расстроен, что его захотелось погладить — прямо как кота.

— Послушай, отче, а ты говорил, что коротко знаком с их местным, флорентийским то есть, экспертом. Ты вообще с ним обсуждал вопросы подлинности их коллекции? — сощурился Себастьен.

Варфоломей вздохнул и словно ещё больше опечалился. Опустил голову.

— Знаешь, если по уму, то с ним нужно было переговорить ещё на той неделе, когда мы с Лодовико там были. Но лично он мне нигде не встретился, а сам я его искать и не подумал. Ну пойми, зачем он нужен, если уже даже меня позвали? Грешен, возгордился, — вздохнул он и поднял голову. — Да, теперь я понимаю, что его-то нужно было первым делом изловить и расспросить с пристрастием. Он и Роберто застал, и госпожу Райт, и нынешнего хранителя наблюдает. И вообще странно — почему вопрос о подлинности той Розальбы Каррьеры не поставили сначала перед ним? Или поставили, но там что-то нечисто? Ну и особа эта, с каракатицей. Которая донимает нас здесь уже неделю, неужели она делает это только здесь, а там, у себя, сидит тише воды ниже травы?

— Но послушайте, может быть, ещё не поздно это сделать? Ведь сейчас мы тоже знаем немного больше, чем неделю назад? — спросила Элоиза.

Она смотрела только на Варфоломея и слегка проецировала на него спокойствие.

— Вот посмотрите, как на некоторых влияют привидевшиеся во сне экспонаты, — мрачно усмехнулся Лодовико. — Даже выводы делать научился! Ладно, не печалься, придумаем что-нибудь. Поедем туда. Сейчас сообразим, как и с кем.

— Погоди, — Варфоломей достал телефон и стал искать в нём что-то, видимо, контакт.

— Эй, ты кому звонишь? — нахмурился Себастьен.

— Погоди, — отмахнулся тот. — Доброго утречка, — приветствовал он невидимого собеседника. — И тебе не хворать. Слышал, наверное, что мне досталось твоим хозяйством заниматься? Так вот, тут вопросов накопилось — тьма. Скажи-ка мне, где ты есть и как бы нам с тобой побеседовать? Неужели? И как велики и серьёзны твои дела? Даже так? Ну тогда жду звонка, — отключился и положил телефон на стол. — Так вот, слушайте. Мауро Кристофори сейчас чудом господним, не иначе едет на поезде в Рим, где у него некоторые дела до завтра. Но поскольку я-то его дёрнул, можно сказать, по рабочему вопросу, то он сказал, что позвонит, как только приедет. И сказал, что готов поговорить о своём рабочем процессе.

— В городе? — быстро отреагировал Себастьен.

— Не в городе, а здесь. Посадим пред светлые очи госпожи Бальди, и пусть рассказывает, Тициан это или подделка! Ну то есть я уже кое-что знаю, но и его послушаю тоже с большим удовольствием. Кто со мной?

— Да мы все, наверное, — Лодовико поднялся. — Ты уверен, что его не нужно встречать на вокзале и препровождать к нам сюда?

— Так он же не должен ничего подозревать, я думаю.

— Не считай его дурней себя, хорошо? Ты уже вроде понял, что однажды прокололся.

— Ладно, делай, как знаешь, — пробурчал Варфоломей.

— Встретим и привезём, — Лодовико кивнул остальным и направился к выходу.

Попутно он скомандовал что-то паре сотрудников, которые побросали свои дела и последовали за ним.

— Вот и славно, — кивнул Себастьен. — Ступай, отче, и держи нас в курсе — если вдруг что. А приятеля твоего встретят и приведут, в лучшем виде.

* * *

Варфоломей лично позвонил Элоизе незадолго до обеда и пригласил к двум часам в реставрационные мастерские. То есть — в их конференц-зал.

Когда она туда дошла, то оказалось, что неугомонная картина снова установлена вертикально, вокруг стулья, и на некоторых из них уже сидят. В углу чему-то смеялись вездесущие сотрудники службы безопасности. Варфоломей и Себастьен беседовали с невысоким плотным человеком в тёмном костюме.

— Госпожа Элоиза, идите сюда, — Варфоломей недвусмысленно пригласил её присоединиться именно к ним. — Позвольте представить вам господина Мауро Кристофори, сотрудника виллы Донати, эксперта. Мауро, это наш ведущий аналитик, госпожа Элоиза де Шатийон.

Эксперт был молод — лет под тридцать, серьёзен и носил очки. Говорил он тихо и не очень выразительно.

— Здравствуйте, сударыня. Вы тоже интересуетесь живописью? — спросил он.

— Или живопись интересуется мною, — улыбнулась Элоиза.

— Все ли в сборе? — Варфоломей оглядел зал.

Кроме Себастьена, присутствовали Лодовико и Гаэтано, а также все реставраторы, кроме уехавшей Асгерд. Карло, как она слышала, утром отправился обратно во Флоренцию.

На шумную молодёжь из безопасности шикнули, и они растворились в воздухе все — включая Гвидо с котом.

— Господин Кристофори, расскажите нам, пожалуйста, вот об этой картине из коллекции вашего музея, — вкрадчиво начал Себастьен, кивнув на Барбареллу.

— Да-да, расскажи. Что ты думаешь о ней вообще, и о её подлинности в частности, — Варфоломей был хмур и деловит.

— Я думаю, что это Тициан, а всё остальное — слухи и сплетни. Но вы ведь знаете, шестнадцатый век — не особо моя специфика, мне — хотя бы восемнадцатый. Та ваша девушка, которая сейчас у нас работает — она вам в итоге больше расскажет.

— Тогда расскажи нам, почему вопрос о подделке Каррьеры возник вот только что, год-то целый вы что там вообще делали? Конкретно ты?

— Не поверите, но не возникало повода присмотреться поближе. Висит себе картина да и висит, кто её будет под лупой рассматривать?

— Там и лупы не нужно было, — проворчал Варфоломей. — Ты вообще понимаешь, что речь о твоей репутации и дальнейшей работе?

— А вам-то что с того, буду я дальше работать по этой специальности или нет? — огрызнулся Кристофори.

— Так, коллеги, — Себастьен оглядел присутствующих. — Варфоломей, я попрошу отпустить сотрудников реставрационного отдела. Лодовико, Гаэтано — свободны. Госпожа де Шатийон, останьтесь. Поговорим более узким кругом.

— Ну да, ты прав, — кивнул Варфоломей. — Мауро, рассказывай. Себастьяно и Элоиза — те люди, которым я всё равно потом расскажу, так что — давай беречь время, и твоё, и моё.

— Но вы же не поверите, если я расскажу, что знать не знал о той подделке? Я думаю, это затеяла Анжелика.

— Госпожа Райт? — уточнила Элоиза.

— Да, она. Не знаю, что было у неё на уме. Вроде бы, она не была бедной, наоборот, у неё какие-то очень обеспеченные добропорядочные английские родители. Я подозреваю, что для неё это была скорее опасная игра, чем жёсткая необходимость. Вообще студенты постоянно копируют какие-нибудь наши картины. Им положено, они учатся. Может быть, она, то есть Анжелика, нашла среди них талантливого, и он сделал копию лучше, чем они делают обычно?

— Видел я ту копию, нет там никакого таланта, — проворчал Варфоломей. — А что было дальше?

— А дальше, я думаю, она заменила подлинник подделкой и скрылась вместе с тем подлинником. Только когда это поняли, уже было поздно. Вообще в Англии в частной коллекции есть второй портрет этой девушки, Джиневры Донати. Той же руки. Их заказали два — для её родительского дома и для дома мужа. Можно сравнить.

— Кстати, поузнавать бы, не продавали ли такую картину неправедными путями, — заметил Себастьен и усмехнулся: — Как вы думаете, коллеги, если я навещу в тюрьме господина ди Мариано, он расскажет мне что-нибудь?

— Ты же умеешь говорить с ним так, что он ничего от тебя не скрывает, — проворчал Варфоломей.

— Но у меня больше не будет возможности что-либо сломать, — ответил Себастьен извиняющимся тоном. — Только сила убеждения. Вот вы, господин Кристофори, не знакомы случайно с господином ди Мариано?

— Нет, не слышал о таком, — покачал тот головой.

— Что может, конечно, служить косвенным подтверждением того, что вы — человек честный, — Себастьен усмехнулся. — Помнится, госпожа Эмма и то как-то вышла на него, а она была совсем не местная. Ладно, подумаем. Скажите, а почему вдруг выяснять про подделку принялись только сейчас, если госпожа Анжелика пропала почти год назад?

— Да глупость там вышла, — сказал Кристофори. — Патрицио — ну, наш главный хранитель — потихоньку знакомился с фондами и с документацией. А там, в кабинете, целый ящик всякой писанины ещё от господина Казолари остался. Я ничего не хочу сказать, эта писанина очень интересная, и вообще её прочитать нужно, если ты хочешь быть годным хранителем, а не как Анжелика. Но у нового сотрудника руки туда дошли далеко не сразу. А записка о том, что Джиневру могли заменить подделкой, лежала как раз где-то там.

— А почему госпожа Анжелика не была годным хранителем? — вкрадчиво спросил Себастьяно.

— А потому, что ей на самом деле не было никакого дела ни до Донати, ни до музея. Я вообще не понимаю, зачем она пришла к нам работать. Она всё знала и умела, да, но ей это не было интересно ни капельки. И она прятала своё отсутствие интереса за придирками и требованиями. Ну да, она хорошо знала правила, а у нас некоторые вещи сложились исторически, и всегда так, а не иначе. И ей даже пытались про них объяснять. Ну, традиции. Не она придумала, не ей и ломать. А она говорила — всё теперь будет по-другому. И работать нужно лучше, и экспозицию менять. И если с первым ещё люди были согласны, ну, почти все, то со вторым — не особенно. Если человек придёт посмотреть на тот же кубок Алессандро Медичи, и не найдёт его на месте, то может спросить, куда его переставили, а может уже и не спрашивать. Просто больше не придёт, и всё. Ну и много было такого. Вон её, — эксперт кивнул на портрет Барбареллы — всё хотела перевесить в другую залу, а куда в другую залу, если это гостиная самых старших Донати и там уже висит Лоренца!

— Кто это — Лоренца? — не сообразила Элоиза. — И почему она висит?

— Супруга Пьетро Сильного, — сообщил Кристофори. — А Барбарелла, надо понимать, любовница. Хоть она и была сильно раньше, а к тому моменту, как Пьетро женился, вообще богу душу отдала, и в жизни они никогда с Лоренцей не встречались. Лоренца пережила, что Пьетро притащил на виллу портрет, да и не только Барбареллы, там и другие есть. А вот висеть с ней рядом…

— Не хочет? — осторожно спросила Элоиза.

— Ну а вы бы, положим, захотели, если бы ваш богоданный супруг приволок кучу портретов своих, так сказать, бывших, и не просто развесил по дому, а вот прямо рядом с вами?

Элоиза посмотрела на Марни, и они оба рассмеялись.

— В таком контексте я прямо рада, что у меня нет того богоданного супруга, — сообщила она. — Но полагаю, что на, так сказать, портретной стадии мне было бы уже всё равно, с кем рядом… висеть. Кстати, а как госпожа Лоренца проявляет своё недовольство? Падает?

— Нет, только качается, — пробурчал Кристофори. — Не падала ни разу, очень качественно повешена.

— А кто-то другой падал? — продолжала расспрашивать Элоиза.

— Да, бывало, — кивнул эксперт. — Обычно они не так много могут, разве что упасть.

Звук падения крупного предмета показался в тишине страшным грохотом. Они обернулись на позабытую было Барбареллу — портрет лежал на полу, а подставка ещё покачивалась.

Мауро Кристофори резко побледнел, подскочил со стула и стремительно выбежал наружу.

* * *

Конечно же, они устремились следом, все трое. Но далеко бежать не пришлось — он стоял в коридоре возле входа в крыло реставраторов, был смертельно бледен и хрипел, как будто не мог толком вдохнуть. Рядом стояли и с опаской на него глядели двое сотрудников службы безопасности. Марни оглядел всё это, достал телефон и вызвал Бруно.

Элоиза осторожно приблизилась.

— Господин Кристофори, вы можете говорить? Что с вами?

То есть она видела, что у него явные дыхательные проблемы, но не могла понять, чем они вызваны.

Впрочем, Бруно появился очень скоро.

— О, бронхоспазм. У вас есть ингалятор? — флорентиец кивнул, и врач продолжал осмотр. — Он с собой? Сможете достать?

Ингалятор нашёлся в рюкзаке с ноутбуком и документами. Его применили, затем Марни поинтересовался:

— Скажи, насколько это серьёзно?

— Может быть сколько угодно серьёзно, — пожал плечами Бруно. — Сейчас доставим к нам, кое-что поставим ему, дальше будет видно. И я надеюсь, этот достойный господин расскажет нам, на что у него такая бурная реакция.

— Кто вы? — Мауро Кристофори всё ещё смотрел на мир с ужасом.

— Здешний врач, — пожал плечами Бруно. — Идти можете? Тогда пойдёмте. Монсеньор, отец Варфоломей, я позвоню.

— Да уж, пожалуйста, будь добр, — кивнул Варфоломей.

Бруно увёл их незадачливого гостя, а они вернулись в конференц-зал.

Барбарелла по-прежнему лежала на полу, и Элоиза могла бы поклясться, что не сдвинулась ни на сантиметр. Отец Варфоломей подошёл, поднял её с пола и поставил на место.

— Сударыня, если вы будете падать с такой невероятной частотой, никто не даст гарантии, что ваш красочный слой не растрескается совсем и не рассыплется в прах. И что тогда от вас останется? Уже никому не будет важно, подлинник вы или подделка, или ещё какое дьявольское орудие. Вас отнесут в самый дальний запасник, ведь просто выбросить экспонат такого возраста нельзя, и вы там останетесь, пока ваш холст не сгниёт, потому что я дам заключение — реставрации не подлежит. И вы будете там стоять, в темноте и в тишине, а может быть — в сырости и плесени, не знаю. И окончите свои дни тихо и бесславно. Или через сто лет какой-нибудь неслух случайно найдёт вас, изъеденную плесенью и как бы не мышами, не разберётся сразу, что это вообще такое, и распорядится — списать к чёртовой матери. Надо вам это? Вот постойте тут и подумайте! Пока вы ещё являетесь экспонатом приличным и одним из лучших в коллекции! — священник произнёс это единым духом, затем сел и выдохнул. — Знаешь, Себастьяно, мне и в страшном сне бы никогда не приснилось, что экспонаты — экспонаты! — будут мотать мне нервы и навязывать свою волю. Я всю свою жизнь боролся со следами неотвратимого времени и с последствиями человеческого варварства и невежества, но я и вообразить не мог, что мне придётся бороться с картиной! Скажи, где и в чём я, по-твоему, согрешил? Не пора ли мне на покой?

— Отец Варфоломей, вам пока нельзя на покой, — покачала головой Элоиза. — Сначала мы с вами должны распутать эту историю. И без ваших знаний нам этого не достичь никогда. Куда мы без вас? А картина… думаю, это всего лишь картина, а не средоточие злых сил. Мне тоже кажется, что мы немного заигрались и ведём себя с ней, не как с музейным предметом, а как с невоспитанным подростком, который и сказать-то толком не умеет, что ему мешает жить, но отлично может подстраивать разные каверзы, закатывать истерики и ныть.

— Помнится мне, у тебя здесь есть помещение с сейфовыми стенами, — начал Марни.

— Ну да, — кивнул Варфоломей.

— Так вот распорядись отнести эту красотку туда. Пусть там стоит — до субботы ли, до понедельника или ещё сколько, но — сколько тебе надо для работы, столько пусть и стоит. Оттуда точно не сбежит, а чтоб не падала — поставь на пол.

— Так я и сделаю, — кивнул священник.

Он позвонил, пришёл его сотрудник Эдвин, вместе они погрузили картину на подставку с колёсами и Эдвин увёз её в недра реставраторских владений.

* * *

Через час Бруно позвонил и сообщил, что его подопечный в порядке и с ним можно разговаривать. Отправились втроём, но Элоиза и Себастьен остались снаружи, а Варфоломей вошёл в палату, где разместили гостя. И он не стал плотно закрывать за собой дверь, оставил щёлочку.

— Ну, как ты? — священник неторопливо разместил свои объёмы на стуле рядом с сидящим Кристофори.

— Спасибо, в порядке, — гость говорил тихо, Элоизе пришлось немного подстроить слух.

— Что с тобой было? Ты надышался чего-то не того? Как же ты тогда в вашу мастерскую заходишь? А ведь заходишь, я думаю.

— Нет, это другое. Отец Варфоломей, пожалуйста, не расспрашивайте меня. Я не смогу вам рассказать. Потому, что если я расскажу — мне конец. Меня можно заставить говорить, у меня есть слабые места, да как и у всех, но поверьте — всем будет лучше, если этого не делать. Я только могу заверить вас, что речь не идёт о преступлении законов божеских или человеческих. И лично я вообще ни в чём не виноват.

— Ты сам-то себя слышишь? Весь зелёный, дышишь еле-еле, и туда же — не расспрашивать. Что тебя так прихлопнуло? Ваша картина? Что с ней не так?

— Всё так. Но её лучше вернуть на виллу, и чем скорее, тем лучше.

— Объяснись.

— Говорю же, не могу! И даже на исповеди не могу!

— Знаешь, если ты во что-то влез, то это рано или поздно выйдет наружу. Если влез ты сам, это одно. Если вы там влезли всем коллективом — это другое. Но я полагаю, господин Лотти не в курсе, иначе бы не пригласил экспертов со стороны. А ваши странности с пропадающими людьми уже привлекли внимание и нашей службы безопасности, и вашей городской полиции. Понимаешь, чем это вам грозит?

— Да пусть, только чтобы не от меня узнали, понимаете?

— Вопрос в том, о чём именно узнали, — пожал плечами Варфоломей. Поднялся, собрался уходить. И спросил уже почти с порога: — Признайся, это ведь ты написал роман о Донати и выложил его в сеть?

— Ну, я, — согласился Кристофори. — А что, скажете — плохой роман?

— Да лучше бы ты монографию на этом материале написал, что ли, хоть польза бы была научному сообществу, — выдал Варфоромей на прощание и вышел в приёмную.

На этот раз он плотно закрыл за собой дверь.

* * *

Элоиза даже не заметила, что вместе с ними слушал ещё и Бруно. Он и начал разговор.

— Скажите мне, уважаемые люди, вы зачем его напугали до полусмерти? У него же бронхоспазм со страху вылез. А если бы ингалятора не было или меня рядом не случилось?

— Ты думаешь, это мы его напугали? — Себастьен нахмурился.

— Не я же, — Бруно спрятал руки в карманы форменной медицинской куртки.

— Я думаю, его госпожа Бальди напугала. Вероятно, напомнила ему о чём-то, что ни при каких обстоятельствах не следует никому рассказывать, — задумчиво проговорила Элоиза. — Скажите, дон Бруно, господин Кристофори уже в порядке и покинет нас?

— Я бы рекомендовал ему отлежаться и ещё пару уколов. Он сказал, что у него вообще астматический бронхит, и такое дело может случиться практически на ровном месте. А что?

— Я понял или думаю, что понял. Если захочет уйти — не задерживать, но следить, я сейчас распоряжусь. Ну а нам всем, наверное, следует навестить виллу Донати в ближайшие выходные. Что там за шабаш, в конце-то концов? И люди пропадали тоже где-то в это время, в конце ноября. Возьмём хорошую охрану, на всякий случай. А вы оба, — Марни кивнул на Элоизу и Варфоломея, — будете нашим последним рубежом обороны против чертовщины. Если не возражаете, конечно.

— Нет, монсеньор, я не возражаю, — улыбнулась Элоиза.

— А мне уже просто ничего другого не остается, только ехать и своими глазами смотреть, — вздохнул Варфоломей.

* * *

Барбарелла была в отчаянии. Всё пропало. Теперь уже точно всё пропало. Всё напрасно. Наверное, не нужно было так пугать этого глупца Мауро — он бы и так не стал говорить всего, наверное. Не настолько он скорбен головой, как иногда хочет показаться! Ну а то, что стал сплетничать про неё и Лоренцу — так они все это делают, можно было уже привыкнуть. А теперь — стоять тут, в темноте, под семью замками — куда это годится?

Видимо, зря она пыталась пробудить сочувствие в том священнике. Не нужно было являться к нему в сон. Вдруг он правда так могущественен, как сказал? И она останется в этой темнице до конца жизни своего холста?

Или же рискнуть? Рискнуть всем, чтобы попасть к субботе на виллу Пьетро? Но что её там ждёт? Он сам? Да нужен он ей, после всего, что было! Роберто мёртв. Другая родня Пьетро — нет. Не годятся. И прямой запрет, и нет ей в них интереса. Вот если на виллу придут люди…

Ну, придут. И что ей сделает Пьетро? Он не настолько глуп, чтобы поставить под угрозу их союз. Да и вообще, может быть так, что она никогда не вернётся, и они больше в этой жизни не увидятся.

Придётся рискнуть. А далее — зависит от помощи тех высших сил, на которые она уже привыкла уповать и надеяться.