Глава 20. Цена вопроса

Тишина в доме стала другой. Не той, давящей и враждебной, которая поселилась здесь в первые дни. Теперь она была выжидающей. Как перед грозой, когда воздух наливается озоном и каждая клетка тела чувствует — сейчас что-то произойдёт. Я сидела у окна, смотрела на серое зимнее небо и прокручивала в голове вчерашний разговор с Виктором. Его голос, спокойный до омерзения. Его угрозы, упакованные в ласковые интонации. Он не боялся. И это пугало больше всего.

Марк уехал в город за продуктами и новостями. Я осталась одна, впервые за много дней. Тишина давила, но не так сильно, как его присутствие. Странно, но когда он рядом, страшно за него. Когда он далеко — страшно за себя.

В полдень зазвонил запасной телефон. Андрей.

— Есть новости, — без предисловий начал он. — Хорошие и плохие. С какой начать?

— С плохой, — сказала я, хотя внутри всё сжалось.

— Виктор нанял адвокатскую контору, которая специализируется на отмывании репутации. Они уже подали ходатайство о признании твоих записей недопустимыми доказательствами. Аргумент — запись велась без согласия второй стороны.

— Это законно? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В России — да. Если судья пойдёт навстречу, записи могут выкинуть из дела. Но у нас есть документы и показания. Это сильнее плёнки.

— А хорошая новость?

— Елена Станиславовна согласилась дать показания. Завтра в десять утра у следователя. Я буду присутствовать. Если она не передумает до завтра — это переломный момент.

Я выдохнула. Переломный момент. Как хирург, который режет по живому, надеясь, что пациент выживет.

— Она не передумает, — сказала я, хотя уверенности не было.

— Дай бог. — Андрей помолчал. — Ещё кое-что. Ксения вышла на связь. Сказала, что готова вернуться. Дать показания. Лично.

Мир перевернулся. Я сжимала телефон так, что побелели пальцы.

— Когда?

— Через неделю. Марк вылетит за ней. Вместе вернутся в Москву. Если она не сорвётся в последний момент.

— Она не сорвётся, — сказала я, хотя понятия не имела, что там, в голове у сломленной женщины.

— Будем надеяться. — Андрей дал ещё несколько указаний и отключился.

Я сидела, глядя на потухший экран, и чувствовала, как внутри поднимается волна. Страх, надежда, гнев — всё смешалось в один вязкий, липкий ком.

Марк вернулся через час. Увидел моё лицо и сразу понял — что-то случилось.

— Звонил Андрей?

— Да. Елена даст показания завтра. А Ксения возвращается через неделю.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Облегчение? Я не разобрала.

— Она сказала, что готова, — добавила я. — Что хочет участвовать.

Марк медленно кивнул, прошёл на кухню, сел за стол. Я села напротив.

— Ты не рад? — спросила я.

— Рад. Боюсь, — ответил он честно. — Если она сорвётся, если не выдержит — всё пойдёт прахом. А она может не выдержать. Виктор её сломал. Не факт, что она склеилась.

— Мы поможем ей.

— Мы не психологи, Алина. Мы — обычные люди с благими намерениями. Этого недостаточно.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. Мы могли только держать её за руку. Не больше.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Я почти не спала — лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной ворочается Марк. Он тоже не спал. Мы оба знали, что завтрашний день всё изменит. Показания Елены — это не просто бумажка. Это удар под дых собственному сыну. Это предательство. И если она его совершит, назад дороги не будет.

Утром я встала разбитая, но собранная. Выпила три чашки кофе подряд — сердце колотилось, как бешеное. Марк смотрел на меня, но ничего не говорил. Что тут скажешь?

В десять часов — молчание. В одиннадцать — молчание. В двенадцать зазвонил телефон.

— Всё, — голос Андрея звучал устало, но удовлетворённо. — Она дала показания. Полных два часа. Детально, с датами, суммами, именами. Следователь в шоке. Такое признание от матери — редкость.

— Её не запугают? — спросила я. — Виктор или его адвокаты?

— Запугают. Но показания уже в деле. Отозвать их нельзя. Даже если она откажется от них в суде — они останутся в материалах. Судья их увидит. Присяжные — тоже.

— А что будет с ней?

Андрей помолчал.

— Если Виктор узнает — она в опасности. Но мы попросили о госзащите. Временно, до суда. Ей выделят сопровождающего.

Я представила Елену Станиславовну — холёную, дорогую женщину — под охраной полиции. Как в дешёвом боевике. Но это была реальность. Наша реальность.

— Спасибо, Андрей, — сказала я. — За всё.

— Не благодари. Работа.

Он отключился. Я повернулась к Марку. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди.

— Получилось, — сказала я. — Она всё рассказала.

Он кивнул, но не улыбнулся. Слишком рано. Слишком хрупко.

День тянулся бесконечно. Мы пытались занять себя чем-то — готовили, читали, смотрели телевизор, но мысли всё время возвращались к одному. Виктор. Следствие. Суд. Ксения.

Вечером пришло сообщение от Андрея: «Виктор вызван на повторный допрос. Завтра в 11. Адвокаты рвут и мечут. Есть вероятность, что его арестуют в зале суда».

Я перечитала сообщение три раза. Арестуют. Посадят в клетку. Как зверя. Мне должно было стать легче. Но внутри была пустота. Холодная, как февральский ветер за окном.

— Марк, — позвала я.

Он вышел из кухни.

— Завтра его могут арестовать.

Марк подошёл, сел рядом. Взял мою руку в свои.

— Ты этого хотела.

— Да, — ответила я. — Но почему мне не легче?

— Потому что ты человек, Алина. Потому что ты его любила. Потому что ты не мстишь — ты просто хочешь справедливости. Это больно. Иначе не бывает.

Я смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. Не от жалости к Виктору. От жалости к себе. К той девушке, которая верила в сказку. Которая думала, что любовь победит всё.

— Что со мной будет после? — спросила я. — Когда всё закончится?

Марк посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты начнёшь новую жизнь. Ту, которую заслуживаешь. Свободную.

— А ты?

— А я буду рядом. Если ты захочешь.

Я хотела ответить, но не успела. Телефон завибрировал снова. Сообщение от неизвестного номера. Я открыла — и кровь застыла в жилах.

«Ты думаешь, что выиграла, сучка? Посмотри на свои руки. Они в крови. Ты уничтожила семью. Ты разрушила жизнь человека, который тебя любил. Надеюсь, ты сдохнешь в одиночестве, как собака. И никто не придет на твои похороны. Потому что ты — дерьмо. Такое же дерьмо, как и твой новый хахаль».

Я не плакала. Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не страх. Не боль. Что-то другое. Понимание. Он никогда не остановится. Даже в тюрьме, даже за решёткой — он будет пытаться достать меня.

— Кто? — спросил Марк, заглядывая в экран.

— Виктор. Или кто-то из его людей. Не важно.

— Важно, — жёстко сказал Марк. — Это угроза. Мы заявим в полицию.

— Смысл? — усмехнулась я горько. — Они скажут, что это анонимка. Что нет состава преступления. Что я сама виновата.

— Алина...

— Не надо, Марк. Я устала. Устала бояться. Устала прятаться. Устала ждать, когда он нанесёт следующий удар. Хватит.

Я встала, прошла к окну. За стеклом было темно. Только моё отражение — бледное, испуганное, но не сломленное.

— Что ты хочешь делать? — спросил он.

— Хочу, чтобы это закончилось. Любой ценой.

Марк подошёл сзади, положил руки на мои плечи. Я чувствовала его тепло, его дыхание. Он был рядом. Единственный, кто не предал.

— Завтра его арестуют, — сказал он. — Завтра всё изменится.

— А если нет?

— Тогда я сам с ним разберусь.

Я повернулась к нему. В его глазах была такая решимость, что мне стало страшно. Не за себя — за него.

— Не надо, Марк. Не становись таким, как он.

— Я не стану, — ответил он. — Я просто защищаю тех, кто мне дорог.

Он ушёл на кухню. Я осталась у окна, глядя в темноту, и думала о том, что завтрашний день может стать последним в этой войне. Или началом новой, ещё более страшной.

Утром я встала с первыми лучами солнца. Оделась в чёрное — как на похороны. Марк не спрашивал, почему. Он понимал.

В одиннадцать пришло сообщение от Андрея: «Допрос начался. Виктор держится, но адвокаты нервничают. Есть шанс, что сегодня его возьмут под стражу».

Мы ждали. Час. Два. Три.

В два часа дня — звонок.

— Арестован, — голос Андрея дрожал от напряжения. — Прямо из зала. Суд удовлетворил ходатайство следствия. Две недели под стражей до предъявления обвинения.

Я опустилась на диван, не чувствуя ног. Две недели. Он в клетке. Как зверь.

— Ты молодец, Алина, — сказал Андрей. — Это твоя победа.

— Наша, — ответила я. — Общая.

Он отключился. Я повернулась к Марку. Он стоял в дверях, бледный, но спокойный.

— Его взяли, — сказала я. — Под стражу.

Марк кивнул. Подошёл, сел рядом. Взял меня за руку.

— Это только начало, — сказал он. — Но мы сделали первый шаг.

— Я не чувствую радости, Марк.

— И не должна. Радость придёт потом. Когда всё закончится. Когда он получит срок. Когда ты сможешь жить свободно.

Я смотрела на наши переплетённые пальцы и думала о том, что свобода — это не когда тебя не держат в клетке. Свобода — это когда ты перестаёшь бояться. А я ещё боялась. И буду бояться долго. Может быть, всегда.

Но сейчас, в этот момент, в этой комнате, с этим человеком — я чувствовала что-то другое. Не страх. Не надежду. Просто тишину. И в ней — маленькую искру покоя.

Война не закончилась. Но первый серьёзный бой был выигран. И мы всё ещё были живы.