Глава 4. Плохая актриса

Семь вечера. Я стою перед зеркалом в нашем бунгало и пытаюсь заставить себя улыбнуться. Отражение отвечает мне напряженной, вымученной гримасой. Я выгляжу, как того требует Виктор, — белое шелковое платье, волосы, уложенные в сложную, слегка небрежную волну (я потратила на нее сорок минут, следуя туториалу), легкий макияж, подчеркивающий глаза. Картинка из журнала. Но глаза на картинке пустые.

— Алиночка, ты готова? — голос Виктора из главной комнаты звучит оживленно, будто того злосчастного инцидента с течением и вовсе не было. Он умел переключаться. Стирать неудачи, как ластиком.

— Да, почти! — кричу я в ответ, и снова эта фальшь в голосе. Я становлюсь плохой актрисой в его идеальном спектакле.

Спа-центр отеля представлял собой лабиринт из темного дерева, бамбука и прозрачного стекла, стоящего прямо над лагуной. Воздух был густым от запахов иланг-иланга, сандала и морской соли. Нас встретила терпеливо улыбающаяся сотрудница с лицом, как у фарфоровой куклы, и проводила в комнату для ритуала молодоженов.

Комната была огромной, с двумя массажными столами у самого окна, за которым в последних лучах заката темнела вода. Горели свечи. Звучала тихая, гипнотическая музыка.

— Оставляем мир за дверью, — сказала девушка. — Два часа полной гармонии. Ваши халаты здесь. Мастера ждут вас через пятнадцать минут.

Она вышла, оставив нас одних. Виктор скинул рубашку и, поймав мой взгляд в зеркало, улыбнулся.

— Ну что, женушка, готовься расслабляться. Говорят, у них здесь руки золотые.

— Да, — киваю я, отворачиваясь и снимая платье. Моя спина чувствует его взгляд. Он наблюдает. Всегда наблюдает. Оценивает. Я натягиваю мягкий хлопковый халат и подхожу к окну, делая вид, что очарована видом.

Он подходит сзади, обнимает. Его губы касаются моего плеча.

— Самое красивое здесь — ты.

Я закрываю глаза. Почему его комплименты, которые раньше заставляли меня таять, теперь кажутся штампованными? Частью программы «Идеальный медовый месяц».

Входят два массажиста — мужчина для Виктора и женщина для меня. Мы ложимся на столы. Прохладное масло льется на кожу, сильные пальцы принимаются за работу.

Первые минуты — просто боль. Я не осознавала, насколько зажата. Плечи, шея, спина — каменные глыбы под кожей. Массажистка, немолодая малайзийка с добрыми руками, мягко говорит по-английски:

— Расслабься, девочка. Ты вся в узлах. Дыши.

Я пытаюсь дышать. Но расслабиться невозможно. Я слышу, как вздыхает от удовольствия Виктор на соседнем столе. Ему хорошо. Он умеет принимать блага жизни. А я лежу и думаю. Думаю о сообщении. О царапине на его ноге. О том, как он отстранился от меня в катере. О слове «пыль».

— Что-то не так? — его голос, тихий, но отчетливый, решает тишину.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. Он лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на меня. Его массажист продолжает работу, будто не замечая диалога.

— Нет, все хорошо. Просто… непривычно.

— Тебе должно нравиться, — говорит он, и в его тоне снова сквозит легкое, почти незаметное раздражение. — Я же стараюсь.

Это «я же стараюсь» бьет точно в солнечное сплетение. Давит грузом благодарности, которой я не чувствую. Я обязана получать удовольствие. Иначе его усилия напрасны.

— Я знаю, Витя. Спасибо.

Я закрываю глаза, стараясь сосредоточиться на руках массажистки, на запахе масел. Но мысли — как назойливые мошки.

— Знаешь, я тут подумал, — снова начинает Виктор, и я чувствую, как вся напрягаюсь в ожидании. — Нам стоит, наверное, купить квартиру поближе к моим родителям. В том ЖК, о котором я говорил. Там и охрана отличная, и инфраструктура. Тебе не придется ни о чем беспокоиться.

Мне не придется. Опять. Я сжимаю пальцы.

— А как же моя учеба? — срывается с губ. — До института оттуда час с половиной на машине в лучшем случае.

Наступает пауза. Массажистка замедляет движения. Она всё слышит.

— Алина, о какой учебе речь? — голос Виктора становится мягким, убеждающим, как будто он объясняет ребенку, почему нельзя трогать розетку. — Ты выходишь замуж. У тебя скоро будут другие заботы. Дом, семья, приемы, возможно, помощь мне в офисе… Архитектура — это прекрасное хобби. Ты можешь рисовать свои домики для души.

— Это не домики, — говорю я сквозь зубы, и голос мой дрожит от обиды. — И это не хобби. Это моя профессия. То, чем я хочу заниматься.

— Хочешь? — он произносит это слово так, будто оно немного смешное. — Детка, ты не представляешь, что такое настоящая работа. Это не чертежи и фантазии. Это стресс, дедлайны, клиенты-хамы. Я не позволю тебя в это втянуть. Я могу тебя обеспечить. Зачем тебе это?

— Чтобы чувствовать себя человеком! — вырывается у меня громче, чем я планировала.

В комнате повисает тягостное молчание. Музыка кажется теперь насмешкой. Моя массажистка замерла. Его — тоже.

Я поворачиваю голову и вижу его лицо. На нём нет гнева. Есть холодное, безразличное удивление. Как будто я — собачка, которая вдруг заговорила человеческим голосом и нахамила.

— Ты чувствуешь себя не человеком со мной? — спрашивает он тихо, но так, что каждый слог отдается ледяной галькой.

Я понимаю, что зашла слишком далеко. Испортила его «идеальный вечер». Опять.

— Нет… я не это имела в виду…

— Похоже, массаж не помогает тебе расслабиться, — говорит он, садясь на массажном столе и накидывая халат. — Ты вся на нервах. Из-за той дурацкой истории с телефоном?

Он произносит это при посторонних. Мне хочется провалиться сквозь стеклянный пол в темную воду.

— Может, вы нам дадите минутку? — обращается он к массажистам. Те, не говоря ни слова, кивают и выходят, оставляя нас одних в свечном полусвете.

Он подходит к моему столу. Я лежу, прикрытая простыней, чувствуя себя абсолютно беззащитной.

— Послушай меня, Алина, — он говорит медленно, четко выговаривая слова. — Я устал от этой твоей… нервозности. Мы в раю. Я трачу кучу денег и сил, чтобы ты была счастлива. А ты… ты ищешь проблемы. То в телефоне копаешься, то об учебе заводишь разговор в таком месте.» Он проводит рукой по волосам. «Может, дело не в Ксении? Может, дело в том, что ты не готова к взрослой жизни? К ответственности?

Это удар ниже пояса. Точно рассчитанный. Он знает мои тайные страхи — что я слишком молода, что прыгнула в омут с головой.

— Я готова, — шепчу я, и в глазах наворачиваются предательские слезы. — Прости.

Он смотрит на меня долго. Потом вздыхает, и его выражение лица смягчается. Он садится на край стола, кладет руку на мое плечо. Его прикосновение уже не кажется теплым.

— Ладно. Ладно, не плачь. Просто пойми — я старше. Я знаю жизнь. Я строю для нас крепость. А в крепости не нужны архитекторы-идеалисты. Нужны верные жены. Хранительницы очага. Ты сможешь стать такой?

Что я могу ответить? Нет?

Я киваю, не в силах выговорить слово.

— Вот и умница. — Он наклоняется и целует меня в лоб. — Забудь этот разговор. Давай просто закончим процедуру. И постарайся получить удовольствие, хорошо? Для меня.

Он подзывает массажистов, которые ждали за дверью. Процедура продолжается. Я лежу неподвижно, как труп, и смотрю в потолок. Масло на коже кажется липким, противным. Руки массажистки, которые минуту назад приносили облегчение, теперь кажутся чужими, бесцеремонными.

Он победил. Снова. Он заставил меня извиниться за мои желания. Он превратил мою мечту в «хобби», а мои страхи — в доказательство моей незрелости.

Мы выходим из спа через два часа. Я чувствую себя разбитой, а не расслабленной. Виктор, напротив, сияет. Он оживленно болтает о том, какой прекрасный был массаж, и какие планы у него на завтра.

— Я забронировал ужин в ресторане на воде, том самом, что на сваях. Там даже стеклянный пол в зале, представляешь? Рыбки будут плавать прямо под твоими ногами.

— Звучит здорово, — автоматически отвечаю я.

Мы идем по темной дорожке к нашему бунгало. Воздух теперь прохладный. Над головой — россыпь незнакомых, слишком ярких южных звезд.

— Витя, — говорю я внезапно, сама не зная, откуда берется смелость. — А что там было «некрасивого» с Ксенией?

Он останавливается как вкопанный. Потом медленно поворачивается ко мне. Его лицо в свете луны резкое, скульптурное.

— Ты опять об этом?

— Мне просто… интересно. Чтобы понимать.

Он смеется. Коротко, сухо.

— Чтобы понимать? Хорошо. Она была алчной и меркантильной. Хотела вытянуть из меня все соки, прибрать к рукам бизнес. Устраивала истерики, шантаж. В конце пыталась опорочить меня перед моими же родителями, сочиняла небылицы. Пришлось действовать жестко. Очень жестко. Довольна?

Его слова падают, как камни. «Алчная». «Меркантильная». «Истерики». Он выписывает портрет монстра. И противопоставляет ему себя — жертву, вынужденную «действовать жестко».

— Что значит «жестко»? — чуть слышно спрашиваю я.

Он подходит вплотную.

— Это значит, что я защитил то, что было мне дорого. Свою репутацию. Свой бизнес. Свою жизнь. И я не позволю никому, — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза, — НИКОМУ снова в нее влезть и всё испортить. Я построил эту жизнь. И я её сохраню. Ценой чего угодно. Понятно?

Я не могу пошевелиться. Я просто киваю.

— Хорошо, — он снова меняется в лице, и в его глазах появляется привычная теплота, будто кто-то щелкнул выключателем. — Тогда забудем эту тему навсегда. Давай домой. Я заказал для нас шоколадный фонтан.

Он берет меня за руку, и его ладонь теперь кажется не защитой, а наручниками.

Я иду рядом, и в голове стучит одна мысль: он сказал «ценой чего угодно». И посмотрел на меня так, будто это предупреждение относилось не только к прошлому. Но и к будущему.

К нашему будущему.

А я, плохая актриса, должна изображать счастливую невесту, которая боится лишь одного — разозлить своего режиссёра.