Глава 37. Два месяца спустя

Май выдался жарким — на удивление, словно лето решило не ждать своей очереди. Алина сидела на подоконнике в своей маленькой кухне, приоткрыв окно, и пила холодный зелёный чай. За окном шумели листья — липы распустились полностью, и теперь двор утопал в зелени. Пахло весной, свободой и чем-то ещё, чему она пока не могла подобрать название.

Может быть, это называлось «жизнь».

Последние недели были странными. Она ходила на лекции, делала домашние задания, встречалась с Марком по выходным. Иногда они гуляли, иногда смотрели фильмы, иногда просто лежали на кровати и молчали. Без секса. Без попыток. Без давления.

Марк ни разу не спросил: «Ну что, ты готова?» Он просто был рядом. И это было важнее любых слов.

— Алина, ты слушаешь? — голос в телефоне вывел её из задумчивости.

— Да, Кать, слушаю, — соврала Алина.

— Я говорю, завтра в парке будет концерт. Бесплатно. Джаз. Пойдём? Ты, я, ну и Марка зови, если хочешь.

— Джаз? — Алина поморщилась. Она никогда не понимала джаз — слишком хаотичный, слишком нервный.

— Не ной. Будет весело. И там фуд-корт. Говорят, классные бургеры.

— Ладно, — сдалась Алина. — Во сколько?

— В шесть. Встречаемся у центрального входа. И не опаздывай, а то я без тебя всё съем.

Алина улыбнулась и отключилась. Катя была лучшим, что случилось с ней за последние месяцы. Та не задавала лишних вопросов, не лезла в душу, но всегда была рядом. Простая, шумная, немного бестолковая — и невероятно живая.

Алина спрыгнула с подоконника и подошла к зеркалу. За два месяца она поправилась — уже не выглядела как скелет, появились щёки, цвет лица стал здоровее. Только глаза... глаза всё ещё были слишком взрослыми для двадцати лет.

— Всё будет хорошо, — сказала она своему отражению. — Я справлюсь.

Ксения тоже справлялась. Дмитрий приезжал три раза в неделю, и они подолгу гуляли по парку рядом с её квартирой. Он держал её за руку — осторожно, не сжимая, только соприкасаясь пальцами. И каждый раз, когда он это делал, Ксения чувствовала, как внутри что-то оттаивает.

— Дима, — сказала она однажды, сидя на скамейке у пруда. — Ты когда-нибудь был влюблён? По-настоящему?

Он задумался. Смотрел на воду, на уток, которые плавали кругами.

— Был, — ответил он наконец. — В институте. Её звали Лена. Мы встречались два года. Потом она уехала в Питер и вышла замуж за другого.

— Больно было?

— Сначала да. Потом прошло. А у тебя? Ты была влюблена в Виктора?

Ксения вздрогнула. Она редко произносила это имя вслух, и каждый раз оно звучало как пощёчина.

— Думала, что да, — сказала она медленно. — На самом деле я была влюблена не в него. Я была влюблена в картинку. В успешного мужчину, который выбирает тебя. А он... он выбрал меня, потому что я была удобной. Пока не перестала быть.

— Теперь ты неудобная? — Дмитрий усмехнулся.

— Очень, — Ксения тоже улыбнулась — первый раз за долгое время без горечи. — Я теперь вообще неудобная. У меня шрам на животе, я хромаю, когда устаю, и у меня приступы паники, если кто-то повышает голос.

— Звучит как описание человека, который выжил, — сказал Дмитрий. — А не как описание неудобства.

Он повернулся к ней и взял за плечи — очень осторожно, как будто она могла разбиться.

— Ксюша, — сказал он. — Ты не обязана быть удобной. Ты обязана быть живой. А остальное — мои проблемы.

Она посмотрела в его глаза — карие, спокойные, без тени фальши. И вдруг поняла, что верит ему. Не умом — всем телом, каждой клеткой, которая ещё помнила боль.

— Поцелуй меня, — попросила она.

И он поцеловал. Мягко. Без напора. Так, как будто они были подростками на первом свидании.

А в доме дяди Вити, в Тверской области, было тихо и пыльно. Старик сидел на крыльце, курил трубку и смотрел на закат. Елена уехала в монастырь уже насовсем — прислала письмо, что остаётся там помогать по хозяйству. «Простите, не могу больше быть в миру», — написала она.

Дядя Витя не осуждал. Каждый прячется от боли как умеет.

Он достал телефон, написал Алине: «Как ты, дочка?»

Ответ пришёл через минуту: «Хорошо, дядя Витя. Учусь. Живу. Спасибо».

Он улыбнулся, погасил трубку и пошёл в дом. Сегодня ему приснился странный сон — будто Виктор стоит у калитки и улыбается. «Здравствуй, дядя Витя. Я вернулся».

«Не скоро, — подумал старик, закрывая дверь на засов. — Не скоро».

В середине мая случилось то, чего Алина боялась больше всего. Она возвращалась из университета, шла по двору, никого не трогала. И вдруг увидела его. Не Виктора — он был в тюрьме. Его отца.

Игнатий Петрович стоял у подъезда, опираясь на трость. Он постарел — сильно, почти до неузнаваемости. Лицо серое, мешки под глазами, руки дрожат. Но глаза — те же, что у сына. Холодные, цепкие, опасные.

— Здравствуй, Алина, — сказал он, когда она попыталась пройти мимо. — Не узнаёшь?

— Узнаю, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что вам нужно?

— Поговорить. Пять минут. Я не кусаюсь.

Она хотела сказать «нет», хотела позвонить Марку, хотела убежать. Но ноги не слушались. Она стояла как вкопанная, глядя в глаза человека, который воспитал чудовище.

— Хорошо, — сказала она. — Пять минут.

Они сели на лавочку у подъезда — старую, крашеную зелёной краской. Игнатий Петрович тяжело дышал, прижимал руку к груди.

— Я болен, — сказал он без предисловий. — Сердце. Врачи говорят, полгода. Может, год.

— Мне жаль, — сухо ответила Алина.

— Не жаль. Ты имеешь право не жалеть. Я плохой отец. Я знаю. — Он помолчал. — Я пришёл не за прощением. Я пришёл предупредить.

— О чём?

Игнатий Петрович посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Виктор не сдастся. Он уже нашёл людей на воле. Не сейчас, так через год, через два — он до вас доберётся. Всех. Тебя, Марка, Ксению, даже мать. Он не умеет прощать.

Алина похолодела. Внутри всё оборвалось — страх, который она пыталась закопать, вырвался наружу с новой силой.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила она шёпотом.

— Потому что я, может быть, умру скоро. И хочу умереть с чистой совестью. — Он достал из кармана конверт. — Здесь всё, что я знаю. Имена, телефоны, схемы. Сможете передать куда надо. В полицию, в ФСБ — неважно. Пусть знают, кого посадили.

Алина взяла конверт дрожащими руками. Бумага была тёплой — он держал её в кармане, у сердца.

— Зачем вы это делаете? — спросила она. — Он же ваш сын.

Игнатий Петрович усмехнулся — горько, страшно:

— Потому что сына, которого я растил, больше нет. Есть чудовище, которое я создал. И я обязан его остановить. Даже ценой предательства.

Он поднялся, опираясь на трость, и пошёл прочь, не оглядываясь. Алина смотрела ему вслед, сжимая конверт. В голове звенело.

Она достала телефон, набрала Марка.

— Алло? — его голос звучал встревоженно. — Алина, что случилось?

— Приезжай, — сказала она. — Срочно. У меня есть кое-что... и мне страшно.

Она не плакала. Слёзы придут позже, когда Марк обнимет её и скажет: «Мы справимся. Я рядом».

Но сейчас она просто сидела на лавочке, сжимая конверт, и смотрела на заходящее солнце.

Война не закончилась.

Она только начиналась.