Глава 7

Глава 7

- Ага, - очень информативно выдал супруг. - Ну, проходи, присаживайся. Рассказывай, что и почему. Очень хочется думать, что я не рогат и с другой стороны.

Я взвилась:

- У меня, в отличие от тебя, имеются понятия о чести и достоинстве! Хотя за все, что мне пришлось перенести по твоей милости, стоило тебе навешать развесистые, как у лося.

- Я согласен, что виноват в существовании Натальи.

Я злобно прищурилась:

- И все? Ты считаешь, что признался, что имеешь любовницу и все? А то, что она неоднократно пыталась меня убить - это так, между прочим? Или с твоего благословления?

- Алина, не перегибай палку, не было у меня такого намерения, как и сейчас. И не верится, что Наталья могла так поступить. Может, тебе показалось?

- Конечно, показалось, особенно те порошки, после которых я была просто растением - посадили- сижу, поставили - стою. Откуда-то она притащила лекарчука, который признал меня недееспособной. Потом, видимо, ей совсем стало невмоготу ждать, тогда просто выпихнула в окно. Не учла только того, что там с утра как раз кучу навоза для удобрения цветников привезли, вот на нее я и попала. Поэтому выжила. Это мне показалось? - мне уже было плевать на этикет и прочее, я пошла в разнос, вылезла, таки из меня деревня. Князь смотрел на меня во все глаза, а я, сдувая со лба прилипшую прядь волос, самозабвенно орала: - Тебе рассказать, как я заново начинала ходить? Как добивалась того, чтобы меня нормально кормили? Чтобы вернули мою служанку, которую отправили мыть пол, посчитав, что мне служанка не положена? Это ты хочешь узнать? Изволь! После того, как наш уездный лекарчук не нашел у меня никаких душевных болезней, и приехавший душеприказчик составил мое завещание так, что мое имение никому из вас не достанется, только тогда Наталья вместе с со своим управляющим Николашкой сбежала в ночь, собрав все самое ценное в доме, новую коляску с кучером и то забрала. Это тебе интересно? Уже одного этого хватает для обоснования требования развода в Синод. А ведь твоя любовница ещё и обворовывала меня регулярно. Не могу сказать, как именно, плохо помню то время из-за этих порошочков, но она заполучила мою подпись на доверенности, вначале просто сняла все деньги, что лежали на счету в банке, забрала драгоценности. Не знаю, присылал ли ты мне деньги первые три года ежемесячно, только их присваивала Наталья. Потом они с Николашкой придумали якобы выплаты по твоему требованию с моего имения, и мы собирали их по копейке. Почти совсем разорили имение. А когда сбежали, так Николаша прихватил и те деньги, что были отложены на казённые налоги. Еле выкрутились потом.

Сказать, что дражайший супруг выглядел потрясенным - все равно, что просто промолчать. А мне уже было все равно. Я устало плюхнулась в кресло, отхлебнула остывший кофе, сморщилась, фу, гадость! Мы оба молчали, я - потому что выкричалась, он - потому что был неприятно поражен. Мне даже было непонятно, ведь взрослый же дядька, неужели верил в порядочность продажной женщины? Ведь сам же вчера уличил любовницу в воровстве драгоценностей. И все равно удивлен ее поступкам. Ладно, Бог с ними, мне бы теперь развод получить, и я покину этот город. Даже особняк отдам, чтобы не напоминал мне ни о князе, ни о Наталье. Наконец, с трудом подбирая слова, Андрей заговорил:

- Я понимаю тебя, Алина, с твоей точки зрения все так и есть и нет мне прощения. Но сейчас Синод не примет твое заявление. Завтра начинается рождественский пост, затем Рождество и Святки, они не занимаются в это время такими делами. Император тоже не властен в этом случае, надо ждать. Давай попробуем прожить это время, как положено любой семейной паре. Мы ведь и сразу не слишком хорошо знали друг друга, а тут пять лет разлуки… ты повзрослела и стала гораздо серьезнее и умнее, чем тогда, в семнадцать лет.

Я горько усмехнулась:

- Вот именно, пять лет. Знаешь, Андрей, я бы многое смогла простить, даже с Натальей бы, не смирилась, конечно, но смогла избавиться. Вчера же я ее в два счета выставила. Но вот это забвение на столько лет… полное ощущение ненужности, как где-то забытый и брошенный щенок… жалостливые взгляды соседей - этого я тебе простить не могу.

Андрей горячо воскликнул:

- Да не бросал я тебя! Тогда, когда мы только поженились, ты помнишь, я служил, как и сейчас в Генштабе, и знал, что Наполеон готовится перейти границу с Россией, а мы не готовы к войне были на два фронта, на юге турки не давали покоя. И направление главного удара было на Петербург. Я хотел обезопасить тебя и отправить из города, тогда многие уезжали к семьям, я уехать не мог. Вначале хотел отправить тебя в одно из подмосковных моих имений, но, посидев над картами, понял, что в Смоленске армия Мюрата разделится - одна половина пойдет на Петербург, вторая - на Москву. А французы только в романах такие галантные. На самом деле, они, как и любые солдаты на войне - измотанные боями, злые, дорвавшиеся до разграбления вояки. Был только один вариант - отправить тебя в глубинку, в провинцию, где французам делать нечего. И я отправил тебя в Лопушки. Но войны с Наполеоном не случилось, зато меня отправили в Крым, на турка. Я не хотел, чтобы ты была одна в Петербурге, среди соблазнов столичной жизни. Ты была ещё слишком молода и неопытна. Затем мое ранение, зачем тебе было смотреть на мои мучения? Выздоровев, я стал писать тебе, чтобы ты возвращалась, но ты ничего не отвечала. Приехать сам я не мог, никто не отпустил бы меня со службы на такой длительный срок. Потом мне написала Наталья, что ты больна и пока приехать не можешь. Я подождал и опять начал писать. Ты отвечала, что тебе сейчас неинтересно в столице, может, приедешь позднее. Я ждал, Алина, я терпеливо ждал, когда наступит это "позднее".

Я с ужасом смотрела на князя. Наконец, заикаясь и запинаясь, проговорила:

- Но я не получала ни единой строчки от тебя!

Он молча вынул из стола тощую пачку писем, перевязанную суровой ниткой, и подал мне. Я лихорадочно принялась вынимать листки и читать. Там, красивым почерком с завитушками мой супруг извещался, что мне всё ещё дурно и я ну никак не могу прибыть в Петербург, чтобы испытать счастье семейной жизни. И вообще, я поняла всю прелесть пейзанской жизни и намерена проживать отныне в Лопушках. Я ошеломленно подняла взгляд на князя:

- Но это не я писала! У меня ведь почерк, как курица лапой, сплошные каракули, да и кляксы кругом. Меня всегда в пансионе ругали за это…

Андрей вздохнул:

- Но это и не почерк Натальи. Она пишет красиво, но абсолютно безграмотно. Мне на ум приходит только одно - Николенька, Натальин секретарь. Зачем он ей был нужен - представления не имею. Она говорила, что он ее дальний родственник из какой-то глухой провинции, бедней церковной мыши, перебивается с хлеба на воду, и просила хоть какой-нибудь должности для него. Поэтому я и разрешил его пристроить. Хочет она секретаря, пусть будет. Мне служба почти не оставляла свободного времени, часто уезжал в Крым. Да и когда здесь был, виделись мы иной раз не более двух дней в неделю.

Я пробормотала:

- У меня в имении он числился управляющим. Прости, Андрей, но у меня жутко разболелась голова, я пойду к себе, сегодня уже не выйду вниз.

И я действительно подалась к себе. На улице по-зимнему уже смеркалось, попросила Настю зажечь одну лампу, не более. Поэтому в спальне царил полумрак.

Обошлась без всякой ванны, просто умыла прохладной водой лицо. Горничная помогла снять платье и разобрать прическу. От ужина я отказалась, сразу легла в постель, но сна не было ни в одном глазу. Я думала обо всем, что сегодня произошло, и не понимала сама себя. Почему и для чего я закатила истерику? Ведь я ехала сюда с намерением тихо-мирно, интеллигентно развестись. Реально мы чужие друг другу люди и никогда не виделись. Мне не было никакого смысла ничего доказывать князю, и так хватало сведений для подачи заявления в Синод. Да, вот с постом я пролетела, совсем выпустила это из виду. Хотя здесь, в отличие от моего мира, пост был менее строгим, то есть, раз в день допускалось молочное, рыба вообще без ограничений, вот мясное не чаще одного раза в неделю. Но беременных и кормящих матерей и маленьких детей это вовсе касалось. И правильно, это особая категория и должна питаться соответственно. И работающие на тяжёлых физических работах тоже выпадали из поста. В остальном были ограничения. Не допускались балы и массовые развлечения, но посещать театр было можно, как и небольшие домашние приемы. Не венчались и не крестились, только отпускали грехи умирающим. Я хмыкнула, вспомнив душеспасителя отца Гавриила. Была бы его воля, мы бы держали пост круглогодично. Однако же, его нет с нами уже два года, он надёжно заперт в одном из монастырей, где содержат душевнобольных, а нет-нет, да вспоминается отче.

Я ещё раз повернулась в постели, взбила кулаком подушку. Вновь вернулась мыслями к сегодняшнему. Почему я восприняла обиду и оскорбление чувств Алины, как свои собственные? Неужели наши личности настолько сливаются, что я воспринимаю Андрея, как своего мужа? И при всем при этом, я не чувствую, чтобы я была влюблена в него. Хотя по некоторым отрывочным сведениям, Алина в юности была влюблена в князя, как кошка. Неужели личность Алины настолько растворилась во мне, отдав свои чувства и ощущения более взрослой и опытной составляющей нашего с ней тандема и ушла на перерождение, как и обещал тот неведомый голос. Но при всем при этом я осталась сама собой, ничуть не изменяя себе. Да, должна признать, Андрей мне понравился, как мужчина, хотя бы внешне. В моём мире я бы охотно закрутила с ним роман, возможно даже, с серьезными намерениями. А тут… даже не знаю. По некоторым пунктам он объяснился, можно снимать обвинения, но лично для меня все равно остаётся важным наличие Натальи при живой мне или Алине. И что-то мне стало так обидно за нее, так и не знавшей толком ничьей любви, что я заплакала. Ведь в самом деле, девочка не нужна была матери, ее больше привлекала блестящая светская жизнь, она родила наследницу и хватит. А дальше ребенком вначале занимались кормилицы, потом няньки, гувернантки или бонны и так до пансиона или института благородных девиц. Мальчиков сдавали в кадетский корпус. Так было принято в те времена. Отец, Антон Тильбах, вероятно, любил девочку, но ему было некогда, то в плавании, то на берегу наваливались торговые дела. Вот Алина со всем пылом юности и потянулась за любовью к мужу. Я плакала и об Алине, и о себе, ведь я тоже никому особо была не нужна в той жизни. Так я и заснула, вся в слезах.

Наверное, я плакала ночью, во сне, потому как резко проснулась от того, что матрац рядом со мной прогнулся под чьим-то весом. Я лежала на боку, судорожно стискивая кулачками насквозь мокрую на груди пижамку, и подушка тоже была мокрой от слез. Знакомый голос рядом сказал:

- Я честно хотел остаться в тех покоях, но слушать этот тихий скулеж брошенного щенка оказалось выше моих способностей. Не плачь, маленькая, все будет хорошо. Ну, хочешь развестись - давай разведемся. И я опять буду завоёвывать тебя, опыт есть, не в первый раз. А пока спи, малыш, спи.

Он притянул меня к себе, поглаживая по голове. И мне так захотелось тепла, сильного плеча рядом, мне, не Алине Тильбах, а мне, Альбине Страшновой, что я сама прижалась к нему, уткнулась где-то в районе его локтя и постепенно тихо засопела. Будет утро, будут новые проблемы, а пока все спокойно, тепло и надо спать.