Глава 4. Ужин по правилам

Вопрос Алексея повис в воздухе, и я почувствовала, как время замедлилось, как в тот миг, когда карета летела под откос. Сердце колотилось где-то в горле, щеки горели. Я была уверена, что сейчас он заметит мой румянец и поймет: с женой его творится неладное.

Но в Смольном нас учили не терять лица даже перед императрицей. Я глубоко вздохнула и позволила себе улыбнуться. Не широко, не по-деревенски, а чуть-чуть, одними уголками губ, как учила классная дама: «Улыбка истинной леди должна быть загадкой, а не приглашением».

— Праздник? — переспросила я. — Можно сказать и так. Вы заслужили хороший ужин, Алексей Владимирович.

Имя-отчество слетело с языка само собой: так было принято в моем кругу. Я заметила, как он удивленно поднял бровь, и внутренне сжалась: «Господи, нет так?.. Но ведь он мой муж. А мужу — уважение по всей форме».

Он шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между нами стал тяжелым, почти осязаемым. Мне захотелось отступить: слишком близко, слишком интимно для меня, еще вчера невинной институтки, никогда не знавшей мужских объятий. Но я заставила себя стоять на месте.

Если я сейчас отступлю, он подумает, что я его боюсь. А я не боюсь. Я… я просто не знаю, как быть.

Алексей чуть склонил голову, и в глазах его мелькнуло что-то лукавое, почти мальчишеское.

— Даже так? Алексей Владимирович? — повторил он. — Это какая-то новая ролевая игра, Дашунь? Что ж, мне нравится.

И вдруг его рука скользнула по моей талии. Я втянула воздух, замерла. В голове пронеслось: «Вот оно. Первое прикосновение мужчины, который имеет на это право». В Смольном мы шептались по ночам о таких мгновениях, но никто из нас не знал, каково это на самом деле.

Тело напряглось, словно струна, но внутри, где-то глубоко, разливалось странное, незнакомое тепло. Господи, да что же это со мной?

Он наклонился к моей шее, вдохнул аромат духов: тех самых, что я нашла на трюмо, с легким цветочным запахом.

— Малышка, ты так вкусно пахнешь! — выдохнул он. — Так бы тебя и съел. Прямо сейчас!

Щеки вспыхнули так, что, наверное, можно было бы зажечь свечу. Я смущенно положила ладони ему на грудь. Ткань рубашки была теплой, под ней чувствовалось ровное биение сердца. Я мягко отстранилась. Не резко, не грубо, а так, как учили: «Отказ должен быть изящным, чтобы мужчина не чувствовал себя оскорбленным».

— Алексей Владимирович, — выдохнула я, сама не узнавая своего голоса, — ужин стынет.

И тут же удивилась себе: мне нравилось это игривое обращение. Нравилось, как он смотрит на меня, как его рука все еще лежит на талии, как тепло разливается по телу.

Значит, у Алексея и Дарьи были настолько близкие отношения? Или это мое преображение заставило его по-новому взглянуть на жену?

Память Дарьи тотчас подбросила картинку: он приходил уставший, молча ужинал перед телевизором — так называется тот странный ящик на стене — потом уходил спать. Никаких объятий, никаких «малышек», никаких поцелуев в шею.

Значит, это я. Мое платье, моя сервировка, мои духи. Он увидел во мне не ту женщину, к которой привык, а… а кого?

Алексей тем временем пошел в ванную мыть руки. Я слышала, как он напевал что-то под нос: веселую, беззаботную мелодию, незнакомую мне. Вернувшись, он было направился к спальне, но, взглянув на меня, передумал. Ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и усмехнулся:

— Раз уж ты при параде, я тоже не буду в трениках. Что за сервировка? Даш, ты сериалов насмотрелась? Что происходит?

Я жестом пригласила его к столу, плавным движением руки, как учили на уроках этикета: «Хозяйка никогда не указывает, она лишь предлагает». Сама села напротив, держа спину прямо.

Он огляделся, и взгляд его задержался на скатерти, на тарелках с золотым ободком, на сложенных веером салфетках.

— А мама где? — спросил он. — Подозрительно тихо...

В моем времени было принято, что все члены семьи собираются к столу вместе. Глава дома или хозяйка приглашали остальных. Я не могла позволить себе неучтивость по отношению к матери мужа, какой бы характер у нее ни был. В конце концов, она — мать, и ее место за столом, а не в спальне.

— Я сейчас позову Галину Викторовну, — сказала я и встала.

Алексей хотел что-то сказать, но я уже шла к двери свекрови, чувствуя спиной его удивленный взгляд.

Я тихо постучалась и вошла. Галина Викторовна лежала на кровати, прижав руку ко лбу, и стонала так искусно, что любая актриса императорского театра позавидовала бы. Но я сразу заметила: волосы ее уложены в прическу, на губах — помада, халат аккуратно завязан.

«Если у человека сильная мигрень, ему не до косметики», — мелькнуло в голове.

— Ох, голова раскалывается... Дашка, ты там шумишь на кухне, мне совсем плохо... — простонала она.

Я опустилась на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне. В Смольном нас учили: «Когда утешаешь страждущего, будь с ним наравне, не возвышайся». Я посмотрела на свекровь с искренней заботой, насколько это было возможно.

— Маменька, Галина Викторовна, — сказала я мягко, почти шепотом, — мне очень жаль, что вы нездоровы. Позвольте, я принесу вам теплого чаю с мятой? Или, может быть, вы все же присоединитесь к нам за столом? Свежий воздух из окна и легкий куриный суп творят чудеса. Я уверена, что общество близких вам поможет.

Свекровь растерялась. Я видела это по ее глазам: на мгновение в них мелькнуло недоумение, смешанное с досадой. Никогда прежде Дарья не называла ее по имени-отчеству и не предлагала помощь с таким участием.

— Я… я, наверное, не смогу... — начала она.

— Позвольте, я помогу вам подняться, — перебила я, мягко беря ее за руку. — Алексей будет рад видеть вас за ужином. Семья должна быть вместе. Это так важно: собираться за одним столом, когда все здоровы и живы.

Она не могла отказаться, не показав себя неблагодарной. Я чувствовала, как в ней борются раздражение и любопытство. Подавив вздох, свекровь встала. Я поправила ее халат и мысленно усмехнулась: «Хороша больная».

Усадила свекровь на почетное место, во главу стола, рядом с Алексеем. Пододвинула ей салфетку, налила воды в бокал. Алексей смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде читалось и недоумение, и восхищение, и какая-то робкая надежда.

Свекровь, однако, быстро пришла в себя.

— Дашка, что за театр? — набросилась она. — Зачем нарядилась? Деньги переводишь? Муж вкалывает, а ты... И сервиз этот.

Я спокойно, с легкой улыбкой ответила: голос ровный, как на уроке этикета, ни одной лишней ноты.

— Маменька, я решила, что наша семья заслуживает красоты. Это не потребовало лишних трат: все нашлось в шкафах. К тому же, хорошая сервировка улучшает аппетит и настроение. Вы не находите?

Алексей вставил:

— Мам, оставь Дашу в покое. Выглядит все отлично. И пахнет замечательно.

Свекровь замолчала, сверля меня взглядом. Но я уже чувствовала вкус маленькой победы: сладкий, как тот леденец, который мне однажды тайком передала подружка в Смольном.

Я подала суп. Алексей попробовал и шумно выдохнул:

— Черт, Даша, это вкусно! Ты раньше так не готовила.

Свекровь проворчала, что недосолено, но я молча передала ей солонку. Пусть сама досолит. Второе — курица в сметанном соусе, старинный взвар, и картофельное пюре. Алексей съел все с аппетитом и попросил добавки.

Завязался разговор о работе. Алексей откинулся на спинку стула и принялся жаловаться:

— Эти французы... — Алексей поморщился. — Требуют, чтобы все было, как они говорят, «комильфо». Я через переводчика с ними общаюсь, но уже понял: им важна не только ткань, но и подача, обстановка. Они все время намекают, что мы не умеем себя вести на переговорах. А Копылов им поддакивает, себе преимущество ищет.

Память Дарьи тотчас подбросила картинку: компания «Русский лен», Алексей — руководитель отдела по работе с ключевыми партнерами. Конкурент, Вадим Копылов тоже метит на вакантную должность и постоянно плетет интриги.

— А этот Копылов, — продолжал Алексей, — вечно подсиживает. Вчера шепнул Борису Сергеевичу, что я якобы сорвал поставки. Хотя сам задержал документы. Хорошо хоть Елена Владимировна, жена коммерческого директора, меня поддержала: говорит, что ценят надежность, а не показуху.

Свекровь тотчас встряла, сверкнув глазами в мою сторону:

— А ты, Дашка, хоть бы палец о палец ударила! А то сидишь дома, ни связей, ни ума. Муж вкалывает, а ты...

Я спокойно ответила, глядя прямо в глаза свекрови:

— Каждый помогает, как умеет. Быть хозяйкой дома — тоже труд. И, возможно, скоро я смогу быть полезной и в делах Алексея.

Он удивленно поднял бровь, но промолчал. Только под столом его рука накрыла мою и сжала.

После ужина Алексей отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула, глядя на меня с каким-то новым выражением, словно разглядывал картину, которую раньше не замечал.

— Дашуль, — сказал он негромко, — ты сегодня словно из другого мира. И платье, и прическа, и даже говоришь иначе... Мне нравится.

У меня внутри все сжалось. Он почти угадал. Из другого мира... Из другого века. Но я заставила себя улыбнуться:

— Просто захотелось что-то изменить. Разве плохо?

— Нет, — он взял меня за руку, переплел пальцы. — Продолжай в том же духе.

Свекровь встала, пробормотала про усталость и, не попрощавшись, ушла к себе, но я заметила, как на пороге она задержалась на мгновение и бросила на меня взгляд, в котором смешались злость и… любопытство? Или мне показалось?

Алексей помог мне собрать посуду со стола. Я хотела взять тарелки, но он остановил меня:

— Да ладно, я сам.

Открыл нижний ящик кухонного шкафа — тот, что я прежде не трогала — и выдвинул металлическую корзину на колесиках. «Посудомоечная машина», — подсказала память. Я замерла, наблюдая. Он ловко расставил тарелки в специальные пазы, вставил ложки и вилки в узкую корзинку, насыпал порошок из яркой коробки, закрыл дверцу и нажал кнопку. С тихим шипением внутри полилась вода.

Я смотрела во все глаза, запоминая каждое движение. В Смольном я любила подглядывать за поварами и прачками, чтобы понять, как все устроено. Теперь наблюдала за мужем, и это было даже интереснее.

Мы остались на кухне одни. Тишина, только посудомоечная машина тихо шумела. Он подошел ко мне, взял за руки, заглянул в глаза так тепло, чуть грустно, словно что-то понял, но не сказал ни слова. И потянулся, чтобы поцеловать.

Я замерла. Сердце билось где-то в ушах. Губы его приближались, такие мягкие, теплые. И в последний миг я закрыла глаза.

А потом поцелуй. Робкий, неумелый с моей стороны, но такой желанный.

«Господи, — пронеслось в голове, — я ведь его жена. И это... это правильно».

И тело Дарьи, которое помнило, как целоваться, шепнуло: «Дыши. Расслабься. Это твой муж».

И я послушалась.